Сердце пяти миров

Андреевич София

А потом океан выбросит на берег новую жизнь и новый народ, и все начнется сначала.

Шербера спрашивала себя иногда, а что было до ее народа? Кто населял это Побережье до того, как первый человек с глазами, полными пепла, посмотрел в небо и назвал первое слово на тогда еще новом языке? Была ли Инифри хозяйкой океану, или это он сам решал, кого смыть волной, а кого оставить жить?

Она не знала. Возможно, фрейле знали, ведь не зря же они писали так много книг на своем странном языке. Но теперь и фрейле почти умерли, и даже если все женщины народа Шерб завтра лягут в постель с теми, кто остался, их уже не спасти.

Только

фрейле противились судьбе — за что и были наказаны, когда Инифри убила их всех одним ударом своей смуглой ладони. Остальные народы Побережья принимали ее волю — и жили, выживали в муках, не желая сдаваться, но не найдя в себе сил или мужества поднять голову и плюнуть в добела раскаленное небо, чтобы прекратить страдания раз и навсегда.

Шербера слышала сказки о том, что за Океаном, в долине, полной цветов, света и других, не похожих на них людей, все иначе. Что Инифри не любит только детей воды, что другие ее дети любимы и обласканы, и что она даже спускается иногда со своей небесной колесницы в те земли и ведет беседы с теми, кто живет там, и целует их и дарит милости.

Но были и другие сказки. И эти сказки рассказывали о том, что севере, где жил суровый народ оёкто, Инифри называли матерью Орьсой и отдавали ей в жертву первенцев, выбрасывая их из каменных домов прямо на вечно лежащий снег. И прибегали сыновья ее, псы, называемые мустеко, и утаскивали кричащих детей, и иногда их больше никогда не видел.

Фрейле записывали эти сказки, и Шербера прочла их первыми, сразу же, как научилась читать. Она не понимала многого, что было написано в книгах, не знала, что такое «изменение на уровне клетки» и «создание нового вида», но то, что она прочла, вселило в нее трепет.

Были и другие народы — дюжины, десятки дюжин тех, кто никогда не видел Побережья, не имел дело с лезущей из океана жизнью, но все же был кем-то создан и жил. Жил дольше фрейле, дольше всех народов Побережья, десятки дюжин Жизней один-единственный народ…

Если фрейле станет ее господином, она сможет расспросить его об этих сказках и этих народах.

Если они переживут следующую битву.

Если наступит завтрашний день.

Если.

Шербера взобралась по каменным ступеням в лагерь и сразу же почувствовала перемену. Часть палаток уже была полна народу, и оттуда снова доносились пьяные речи тех, кто решил заглушить горечь утраты вином. Постельные девки и юноши, лишившиеся покровителей, сгрудились у скалы, нависающей над долиной, и плакали и пели жалобные песни, а по кривым улочкам лагеря бродили хмурые целители, уговаривающие воинов прийти и сменить повязку на кровоточащей ране. И все же здесь как будто стало легче дышать. Мертвых предали огню, зеленокожих прогнали, с юга вот-вот должно было подойти подкрепление. У них было два дня отдыха, а может, и три, ведь южане никогда не торопились, касалось ли дело войны или мира.

Некоторые палатки были пусты — часть воинов переместилась в остатки вражеского лагеря, где теперь не было врагов, а были лишь немногочисленные пленные, чья жизнь уже завтра будет оборвана… или продлена. Как того решит совет двух войск.

Гибкая фигурка отделилась от группки постельных юношей, когда Шербера и женщины проходили мимо. Она знала того, кто подошел — еще прошлой ночью он делил с убитым Сайамом постель, и на его плече она увидела темные следы зубов, сочащиеся сукровицей. Ему придется несладко, заживляя такую рану. Он не акрай,

которую можно сегодня избить до полусмерти и завтра не найти следов. Укусы людей притягивали грязь, а там, где жила грязь, всегда жила зараза.

— Шерб! Шерб!

Он называл ее по имени, потому что они оба находились на одной ступеньке в войсковой иерархии, но она не помнила, как его зовут, так что просто остановилась и подождала, пока он подойдет. Ему бы стоило беречь эту нарядную одежду и не сидеть в ней на песке. Кто знает, когда ему подарят новый наряд теперь, когда он остался без господина.

— Шерб, что теперь будет с нами? Ты бросишь нас? Ты не замолвишь за нас слово перед своим новым господином?

Ей хотелось спросить, а замолвил ли хоть слово за нее он, но это было слишком жестоко и слишком глупо для той, которая служила Инифри.

— Я ничего не знаю о своей судьбе, — сказала она. — Я не могу сказать и о твоей.

— Ведь я хорошо служил господину. Я могу хорошо служить и другому господину, Шерб. Напомни об этом фрейле, когда он будет с тобой говорить. Я прошу тебя. Напомни, напомни ему, Шерб.

Его тусклые от начинающейся лихорадки глаза не отпускали ее лица, и Шерб пришлось сделать усилие, чтобы отвернуться, когда другие позвали ее.

Она робко вошла в палатку фрейле вслед за остальными и остановилась. Убранство этой палатки говорило о благородстве того, кто здесь жил, хотя за время войны дорогая ткань уже немного износилась. Но ковры под ногами были чистыми, воздух пах пряностями, и у близких, воинов, охраняющих фрейле, были сытые лица.

Близкие окинули женщин внимательными взглядами и попросили задержаться. Им надлежало ждать здесь, пока снаружи не соберутся все те, кто желает взять себе акрай. Сам фрейле вышел наружу с другой стороны палатки и распоряжался насчет воинов, которые только что умерли или готовились умереть. Шербера слышала его голос сотни раз, но никогда не приглядывалась к лицу, лишь заметила как-то, что оно слишком треугольное, со скошенными книзу углами челюсти и узким подбородком и тонкими губами.

Чужое лицо.

— Акраяр, — заглянул в палатку седобородый воин с повязкой на руке, и женщины, переглянувшись, нерешительно потянулись наружу.

Воинов вокруг палатки собралось много. Шерб увидела в толпе Прэйира, сжимающего гигантскими руками огромный меч-афатр… огромный для нее, но не для него, и потупилась, не позволяя себе даже думать о том, что он может обратить на нее внимание. Самый сильный и большой воин восходного войска, разрубающий взрослого мужчину напополам одним ударом, жестокий и кровожадный в бою под действием боевого безумия кароса — и он никогда не овладевал женщинами насильно и не причинял им зла.

За войском шли женщины, не бывшие акраяр и постельными девками. Эти женщины назывались подругами, и Шербера завидовала им, потому что у каждой подруги был только один спутник, и этот союз всегда был добровольным.

В устах некоторых мужчин «подруга» звучало как «жена».

И ведь она бы тоже могла быть женой.

Она бы тоже могла ходить по лагерю с гордо поднятой головой и разделять со своим другом — мужем — радости победы и горечи поражения… А может быть, она и не пошла бы с войском, а стала бы просто ждать, когда кончится эта война и можно будет вернуться на Побережье, отстроить там новый дом взамен прежнего и подарить уставшему от войны и крови мужу долгожданного первенца.