Сердце пяти миров

Андреевич София

— Олдин сказал, тебе не стоит выходить на холод, — напоминала она, накладывая пропитанную отваром трав повязку на рану. Кожа вокруг выглядела нездоровой, покрасневшей и припухшей, и Шербера закусывала губу, замечая, что края раны вовсе не торопятся сходиться.

Лицо Тэррика оставалось спокойным, и только чуть побелевшие губы выдавали боль.

— Мне нужно проверять лагерь, Чербер.

— В лагере тихо. — Шербера подбирала слова осторожно. — Ты мог бы остаться здесь, пока отвар не впитается в рану. Если повязка будет мокрой, когда ты поедешь, в рану

впитается не только отвар, но и холод.

— И тогда начнется настоящая лихорадка, и я умру.

Шербера склоняла голову.

— Ты молчишь.

Она поднимала взгляд и встречалась с его взглядом.

— Если бы я умоляла, ты бы отказался?

— Нет, — отвечал он без колебаний.

— На все воля Инифри, — говорила она тогда. — И по воле Инифри, когда ты вернешься, Тэррик, господин мой, я буду здесь. Я и моя магия.

Он уезжал; Шербера тайком раздвигала полы палатки и наблюдала за тем, как обманчиво легко Тэррик вспрыгивает на коня, как смело встречает грудью ледяной ветер, как властно и непререкаемо он отдает команды своим людям. Фрейле не должен был быть слабым, фрейле не мог быть слабым сейчас, когда темволд и зеленокожие еще были сильны.

Шербера это знала. И потому она терпеливо дожидалась своего господина. Не ложилась спать, грея одеяло у огня, перевязывала сухой повязкой мокрую и холодную рану, когда Тэррик возвращался, и посреди ночи, услышав, как он хрипло и жадно ловит пересохшими губами воздух, обнимала его и прижималась к нему всем телом, отдавая магию, которая была ему так нужна.

— Неужели фрейле взял тебя своей женой, акрай? — спросил кто-то из женщин войска, когда она в очередной раз, вернувшись после изматывающего урока с Прэйиром, переоделась и шла к Тэррику. — Твои остальные мужчины не чувствуют себя обделенными? Если красавчик Фир не против, мы могли бы ему помочь…

Раздался смех.

— И этот нежный, как девушка, целитель тоже хорош. Или в твое отсутствие остальных твоих мужчин ублажает он?

Рука Шерберы сжалась в воздухе, и она пожалела, что Инифри наказывает мгновенной смертью акрай, применившую оружие против своих.

В ее сердце деревом с глубоко проросшими корнями сидела любовь к Прэйиру, но она причиняла ей боль и страдания и не приносила радости. Ее привязанность к Фиру была крошечным ростком, хрупким, нежным, взбирающимся по крепкому и сильному дереву его собственной безусловной к ней любви и преданности. Она восхищалась целительским даром Олдина и рассудительностью Номариама, но этих четверых она понимала или, по крайней мере, смогла бы понять.

Тэррик же был чужак, хоть и почти одного возраста с ней — спросив, она с удивлением услышала, что ему только двадцать две Жизни, — и его мысли были иногда за гранью, ей доступной, а решения казались странными и даже нелогичными. Но именно он позволил ей взять в руки меч. Именно он убедил Прэйира — Шербера отдала бы руку на отсечение, чтобы узнать, как — помочь ей выправить пальцы. Сердце ее, раненное насквозь стрелой равнодушия Прэйира и тоже, как и рана Тэррика, не желающее заживать, не могло остаться к

этому безразличным.

И ей следовало идти в палатку к Тэррику сейчас, но Фир в своем гневе был прав, и Шербера знала, что и другие мужчины осознают его правоту.

Она была не только акрай Тэррика.

Она принадлежала и остальным своим мужчинам, и почему-то именно этой ночью, такой же, как другие до этого, они — не все, заныло ее сердце, но она приказала ему замолчать, — наконец признали то, что с неохотой признал, пусть и по своим причинам, тот, кто связал их вместе.

Она принадлежала им, да. Но и они принадлежали ей тоже.

Шербера видела желание в глазах Номариама и Олдина. Она понимала, что это было бы лучшим выходом для них всех — одна ночь на всех, горячая ночь, в которой каждому из них нашлось бы место.

Другие акрай восходного войска часто уединялись с двумя или тремя своими мужчинами сразу, и Сайам и другие прежние ее спутники часто делили Шерберу на пятерых. Они тащили ее в ближайшую палатку, срывали одежду и овладевали ей по очереди или по двое, не обращая внимания на кровь и боль, они брызгали семенем ей на лицо и на волосы, не позволяя отвернуться, а потом брезгливо вышвыривали ее прочь и продолжали совокупляться уже с постельными девками, пришедшими на ее крики и ждущими своей очереди.

— Фир. — Это был бы самый худший ее кошмар, но она должна была спросить. — Номариам. Олдин. Вы хотите, чтобы я… вы хотели бы, чтобы…

Они сначала не поняли этого колебания и смущения, но совсем скоро до них дошел смысл ее слов. Щеки Олдина залила краска, Номариам почти выплюнул на холодную землю твердое «нет», а Фир…

— Шербера, никогда не проси меня об этом, во имя Инифри!

— Нет, Фир, нет! — Ее голос сорвался от облегчения. — Сегодня я хотела остаться с тобой. Только с тобой. Я не хочу… делить никого из вас с другими.

Ей показалось, что она нашла правильные слова. Слова, прикосновения, поцелуи, момент единения и падения к звездам — все должно было принадлежать только ей и тому одному, кто был с ней в постели здесь и сейчас.

— Не подходи к Шербере завтра, Фир, — сказал Номариам насмешливо, помогая ей подняться на ноги. — Иначе из-за твоей пустынной зверушки ей все время придется выбирать тебя.

Зверь Фира свирепо зарычал, его грудь завибрировала под ее руками и Шербера испуганно растопырила пальцы, пытаясь его успокоить, но Номариам только рассмеялся, как и Олдин — рассмеялись, глядя в лицо тому, кто мог убить их обоих быстрее, чем они сделают следующий вдох.

Но Фир даже не попытался.

— Моя пустынная зверушка уж всяко лучше твоего зеленого червяка, маг, — сказал он, перехватывая руку Шерберы своей, и она потеряла дар речи, когда услышала и в его голосе насмешку.

Фир, который еще луну Ширу назад приходил в ярость при мысли о том, что она свяжется с постельным мальчишкой Олдином, и едва не убил Номариама за то, что его змея укусила ее, смеялся над собой вместе с ними.

Клятва Инифри меняла не только ее.

Она меняла и их тоже.