Сердце Пармы
Шрифт:
Венец сразу и не сообразил, что обожгло его яростной болью, лентой перехлестнувшейся через спину, а потом и другой раз — накрест. Третий удар плети сорвал его на пол, и он, перевернувшись, увидел над собой Исура. Плеть стегнула по лицу, разорвав кожу на скуле и губы. Венец взревел, трезвея, и рванулся к стене, где висел меч князя Михаила. Но плеть обвила выброшенную руку и откинула Венца обратно. Исур хлестал дьяка по-татарски: так, что мясо отслаивалось от костей. Венца швыряло из стороны в сторону, а кровь брызгала на доски половиц. Он рухнул на колени, закрываясь локтями, и тут князь Михаил вломился в горницу, оттолкнул Исура. Венец с колен кинулся
Михаил упал рядом с Тиче, обхватил ее, и она завыла, уткнувшись ему в грудь.
— Тиче, Тиче, любовь моя…— трясущимися губами говорил Михаил, стискивая жену. — Ты прости меня, прости… Я больше никогда тебя не покину…
А Венец, повиснув на Ничейке, который прибежал на крик, плевался кровью и клял все на свете. Ничейка приволок его к колодцу, опустил на землю и окатил водой, смывая кровь. Венец заорал и врезал Ничейке по зубам. Цепляясь за сруб, он поднялся и, скорченный, оглянулся на княжее крыльцо.
— С-сука, н-ну, сука…— шипел он. — Оморочила, стерва, приворожила…
И все ему стало ясно. Ведьма окрутила его, как дурака, лишь бы гордый князь вернулся к ней. Нету, мол, кроме тебя, княже, мне защиты… А кто ж, кроме него, московского дьяка, осмелился бы на княгиню как на простую бабу смотреть? Ох ты, жеребец безмозглый! Ах ты, тварь премудрая!.. Ведь не платок он у нее из пальцев выдирал, чтобы ей пасть заткнуть, а тряпку, которой она щель меж бревен конопатила… Выходит, все она знала: знала, что он, Венец, все разговоры в ее горнице слышит, и намеренно сказала про открытую дверь, чтобы он, кобелина, сунулся!.. Л-ладно, гадина, отплачу я тебе сполна!..
Шатаясь, Венец двинулся к воротам. Ничейка с разбитым ртом поддерживал его под мышку. Венец пер по улочкам острожка к дружинной избе на виду у всех: пусть все видят, как татарин русского человека в его же дому измордовал. Венец забрался на крыльцо, распахнул дверь в гридницу и остановился в проеме — рубаха клочьями, сам весь в крови так, что с пальцев капает. Воеводы и князь Юрий пировали, все уже изрядно пьяные, обнимались, ржали, пели песни, требовали браги, ковшей, закуски. Но едва Венец молча встал в двери, голоса постепенно затихли.
— Пируешь, княже?.. — хрипло спросил Венец. — А у меня на чужом пиру похмелье…
На следующий день князя Михаила рано утром разбудил посыльный от князя Юрия. С тяжелой душой Михаил пошагал к дружинному дому. Во дворе царила суета: седлали напоенных коней, снаряжались. В телеге на мешках храпел с ночи пьяный дьяк Данила Венец. Михаил поднялся в дом. В пустой гриднице за неубранным столом сидел князь Юрий — в кольчуге, в шлеме, в наручах и поножах, сам еще желтее, чем вчера. Он хмуро поигрывал бунчуком на рукояти сабли.
— Чего ты, князь, вдруг в путь засобирался? — спросил Михаил.
— Испужался, — глядя в угол, ответил Юрий. — Коли в твоем дому безродный татарин московского дьяка плетью охаживает, так, боюсь, и меня ты ни с того ни с сего вилами в бок разбудишь.
Михаил смолчал, сел на другую скамью, локтем отодвинув со стола объедки и посуду.
— Скажи-ка мне, брат, прямо, — начал Юрий. — Идешь ты со мной на Казань или нет?
Михаил вздохнул, расправил усы.
— Не с кем, — ответил он. — В прошлом году две сотни человек за горами оставил… Дружина моя сплошь из молодых, их еще учить надо. Над дружинами пермяцких князей я не властен. А ополчения весной ни у русских, ни у пермяков не соберешь. Пахотные землю поднимают. Солевары только-только колодцы
— Эвон у тебя сколько отговорок, — хмыкнул князь Юрий. — А покороче сказать можешь?
— Могу, — согласился Михаил. — Не пойду я на Казань. Не хочу.
Князь Юрий бросил бунчук и стал натягивать рукавицы.
— Что ж, тогда и я тебе вот что скажу. Ясак ты платишь исправно, пенять не на что. Только вот поговорил я вчера с дьяком…— Юрий впервые за весь разговор поднял на Михаила глаза: тусклые, уже неживые. — Считай сам… Волю великого князя исполнить ты не желаешь. Дьяка его посек и выгнал. С татарвой снюхался. Вогульского князя с миром на свободу отпустил. Ну, мало этого для измены или хватит? Подумай, князь. Не играй с лихом… Так пойдешь на Казань или нет? Я у Казани буду стоять пять дней и ждать тебя.
Михаил молчал.
— Не жди, — наконец ответил он.
— Что ж, тогда ты сам жди гостей.
Михаил задумчиво кивнул.
— Приходите. Встретим.
ЧАСТЬ 3
6980 ГОД
Глава 17
Поганая скудельня
С монастырского холма епископ Иона наблюдал, как люди чистят рвы, подновляют тын. На башнях-стрельницах стучали топоры. Подводы везли в острог припасы, смолу, лыко, паклю. Хворостом устилали улочки, рубили дрова, тесали камень. От Чердыни, как птичий щебет, издалека доносился звон кузнечных молотов. Кто-то сказал Ионе, что в городище заклали человека, вымаливая спасение от московитских полков. А где-то за лесами, за горами уже шагало русское войско, и князь Федор Пестрый Стародубский из-под руки смотрел в хмурую даль: не покажутся ли Пермские земли?
Со стены монастырского забрала Иона видел Бондюжскую дорогу — Русский Вож, по которому двигалась цепочка молчаливых беженцев из Уроса. Впереди тащились несколько волокуш со стариками, бабами, детьми. За ними, опустошенно глядя в землю, ехали одиннадцать мужчин-всадников. Головы их были обвязаны кожаными ленточками с колокольцами на висках. Иона уже знал, что это — знак скорби и мести. Уросцы направлялись не к родичам в городище. Они ехали в острог, под руку князя Михаила, который собирал войско, чтобы биться с подступающими московитами. Вечером этого же дня епископ объявил в монастыре, что вместе с Ничейкой уезжает на Вычегду.
На самом деле Иона никуда не уехал, а спрятался в дальней угловой келье у отца Епифания, попросту Пишки, бывшего ушкуйника ватаги Ухвата. Теперь Пишка замаливал грехи в монастыре Иоанна Богослова. Два дня Иона сидел взаперти и впроголодь. Третьей ночью вместе с Пишкой выбрался из монастыря и, крадучись, сполз с монастырского холма в урему речки Чердынки. В непролазной шараге у Чердынки таилась лиственничная дверь подземного хода в острог.
Зазубрив серп, как пилу, Пишка две ночи сквозь щель пилил внутренний засов на этой двери, и теперь она была открыта. Иона и Пишка тащили с собой мешки со свитками бересты, со щепой, с лучиной. Низко пригибаясь, они перешли вброд блестящую под луной Чердынку и полезли в кусты. Тайным ходом пользовались очень редко, и торчащий из склона погребок густо оплели заросли. Пишка серпом прорубал дорогу для епископа.