Сердце на ладони
Шрифт:
— А как я смотрю на тебя?
— Как? Как волк на овечку. С такой же нежностью.
— Хочу съесть.
— Зубы сломаешь,
— Глупый ты, Слава.
— Ты больно умен.
Над их головами с грохотом прошел кран,
Славик подпрыгнул, ухватился за крюк и вскочил на станок.
Нина остановила кран, высунулась из будки, погрозила кулаком. Славик ответил ей воздушным поцелуем.
За такую мальчишескую выходку надо бы как следует пробрать. А он, бригадир, не может. Не хочет ссориться, чтоб не усложнять отношений. Тут Тарас подумал, что, пожалуй, Ходас и прав: такого не перевоспитаешь…
Нина закричала на весь цех:
— Если вы коммунистическая бригада, ведите себя по-коммунистически! Я не желаю из-за дураков в тюрьму садиться.
На этот раз Костя и Генрих — добровольные «шефы» Славика — основательно намылили ему шею.
А на следующий день Славик пригласил Нинку в кино. Она долго колебалась. Ее еще никогда никто из ребят не приглашал. И не устояла перед искушением. Ведь пишут же в книгах, показывают в кино, что нередко любовь начинается ссорой,
25
Конец сентября выдался на диво теплый. Казалось, вернулось лето, настоящее, не «бабье». Зацветали вторично вишни. В лесу небывалый урожай грибов. Любители-грибники хлынули за город. Переполненные ходили автобусы, поезда. Началась прямо-таки грибная лихорадка — кто соберет больше и лучше. Но если многих привлекала только пожива, то для такого заядлого грибника, как Ярош, это было истинным наслаждением, лучшим отдыхом. Пользуясь машиной Шиковича, он уезжал в лес дважды на день: чуть свет, до работы, и под вечер, после работы. Обычно сдержанный во всем, что касалось его личных дел, тут он с мальчишеской радостью хвастался перед персоналом и даже больными своими грибными успехами. Уже в коридоре, когда он аккуратно без десяти девять появлялся в больнице помолодевший, сияющий, пропахший хвоей и грибами, его спрашивали:
— Сколько сегодня, Антон Кузьмич?
— Сто двадцать три! Да видели бы вы какие! — и начинал расписывать, как сидела семья грибов — двадцать семь штук! — вокруг молодого дубка. Невиданный случай! Стоило бы написать в «Огонек». И тут же ругал браконьеров, которые берут гриб с корнем. Даже написал в газету: «Как надо собирать грибы». Возмущался, что в газете выбросили из его заметки все о зарождении и росте гриба и оставили одни голые советы. Чуть не дрался с Шиковичем из-за того, что тот сидел целыми днями на даче и писал. Вокруг дома, у самого крыльца, растут грибы, а его не вытащишь. Пока выполнит норму, им самим установленную, глядишь, и вечер.
— Голова дубовая! Куда ты торопишься? Кто тебя гонит в шею? Успеется. А грибы — одна неделя, и не будет их. Какой ты к черту писатель, если не чувствуешь такой красоты?
— О, ты даже не представляешь, какой я грибник! Но мне здорово работается эти дни. Похолодает, опять наступит кризис, я знаю. Приходится выбирать. — И, походив с другом часок, Кирилл снова спешил к рабочему столу.
Однажды, когда Ярош рассказывал о своем очередном удачном сборе, Маша нерешительно попросила:
— Антон Кузьмич, возьмите нас с Зосей как-нибудь.
Взять Зосю? А почему нет?! Это даже входило в его план лечения: понаблюдать, как ведет себя «отремонтированное» сердце в разных условиях. К тому же
Тут же мелькнула мысль о жене: если прослышит, не миновать неприятностей. Взять и ее с собой? Из гордости не поедет, а все равно будет волноваться, нервничать, подозревать. Лучше пусть не знает, решил он, устыдясь своих колебаний, и сказал Маше:
— Хорошо. Давайте поедем. Сегодня же…Зося села рядом с Антоном Кузыиичом,
впереди. Предложение поехать в лес она встретила со сдержанной, однако нескрываемой радостью. А села в машину и вдруг разволновалась. Почему-то начало казаться, что эта поездка что-то изменит в ее жизни. Но ей быяа__ хорошо, легко, и она не хотела больше никаких перемен. Она съежилась, прижалась к сиденью. — Зося, тебе холодно? — спросила Маша. — Возьми мою куртку.
— Нет, нет. Спасибо.
— Подымем стекло, — сказал Ярош, поворачивая ручку. — Простужаться вам нельзя ни в коем случае.
— Мне не холодно. Я просто почему-то волнуюсь, — призналась она виновато.
Что ж, в конце концов не так уж трудно понять душевное состояние человека, который вернулся к жизни и впервые после болезни и такой операции выезжает на природу. Ярош пошутил:
— Видите, собраться по грибы тоже нужно мужество.
Подъехали, к даче, Шиковича не было, видно, все-таки отправился в лес.
Маша, у которой с грибами были связаны и радостные и горькие воспоминания — в первые послевоенные годы грибами и на вырученные за грибы деньги она кормила всю семью, — сразу же ринулась в чащу. Проворная, быстрая, она шарила под каждым кустом и деревом, кружила, делала петли, быстро теряла направление.
Ярош не любил так петлять. Он ходил почти по прямой. Но у него было необычайное чутье — всегда угадывал, где в этот день мог вырасти боровик. Он шел на гриб или грибную семью, как на радиомаяк.
— Заглянем-ка мы сюда, под наши дубы, — сказал он Зосе, как только они отошли от дачи.
Она поняла его слова, как предложение ходить вместе с ним. Действительно, Ярош хотел, чтоб она была рядом и он мог наблюдать за ней.
Она шла шагах в десяти от него. У самого огнища, где все лето жгли костер, на стежке под дубом Ярош увидел первый боровик. Неопытный грибник никогда не стал бы искать его на таком вытоптанном месте. Боровик был на диво, хорош, будто выращен напоказ. На толстой белой ножке — ядреная, тяжелая на вид, шапка; светлый янтарь, что позолотил снизу кромку, постепенно темнел и переходил в маслянистый темно-коричневый цвет; только самую макушку пересекала тонкая, ломаная, светлая полоска, — видно, лежала веточка, которую гриб долго не мог с себя сбросить.
Ярош остановился в двух шагах и с видом волшебника, молча, пальцем поманил Зосю. Таинственно прошептал:
— Вот он! Видите!
Она разглядела, удивилась.
— Ах! — и попросила, как маленькая: — Можно, я…
— Только — чур! — подрезать! — предупредил он.
Она присела, осторожно подрезала гриб, подняла и, любуясь, засмеялась. И Ярошу стало необыкновенно хорошо от ее наивной радости.
Он огляделся и увидел второй гриб. Наклонился, подрезал.
— А вот еще один.