Сердце на ладони
Шрифт:
«Нажаловался, паршивец», — со злостью подумал Шикович о Рагойше.
— Комментарии, как говорится, излишни. — И Гукан грозно пристукнул карандашом.
Тарасов насторожился. Нет, Гукан непросто «задает тон».
«Чего это они, соавторы, не поделили?» — подумал он. О случае с Рагойшей ему рассказывал Тужиков, и Тарасов согласился с мнением секретаря по пропаганде: не надо все валить в одну кучу. Рагойша известный интриган, и можно понять, что у Шиковича после такой неприятности с сыном не выдержали нервы. Надо все-таки разобраться. Не из каждого факта следует делать столь далеко идущие выводы.
— А если отец
Шикович видел, как, склонившись над столом, покачал головой Тужиков. Стёр ладонью улыбку с широкого лица Тарасов. Должно быть, Гукан заметил, что его слов насчет бомбы не одобряют, и заговорил еще более гневно.
— Как вы думаете, товариз Шикович, что может вырасти из ребенка, которому родителр ни в чем не отказывают? Все подносят на золотой тарелке. Машину, дачу, работу… Не поступил в институт — куда желаешь, сынок? На телестудию? Пожалуйста. Выгнали оттуда — зачем заставлять его думать, мучиться, искать… С помпой, как героя, — на лучший завод, в лучшую бригаду. В бригаду коммунистического труда! Подумайте, товарищи! Не издевательстве ли это над тем, что для нас сегодня самое святое? Не вызов ли это…
Теперь слова Гукана глубоко задели. Он мог упрекать родителей. Ничего не скажешь, воспитывать мы не умеем, А он ишь куда гнет!.. Успокаивал только Тарасов, смотрел как будтс дружески и даже кивнул: держись.
— Мы ведь прекрасно знаем, что Шикович друг хирурга Яроша. А Гончаров приемный сын Яроша. Хороший парень, но, к сожалению, не выдержал такого нажима, поддался.
— Эх, черт! — возмутился Грибок — И здесь блат! Ну, нет! Это не пройдет. На версту не подпустим таких к коммунистическим бригадам!
Флегматичный Тужиков резким движением снял очки, взмахнул ими, готовый заспорить
Но его опередил Шикович. — А таких куда? — вскочил он. — В тюрь-му что ли? Так кодекс не позволяет…
— Вы слышали, Сергей Сергеевич? — Грибов тоже вскочил.
— Слышали! — ответил Тужиков. — А правда, где таких воспитывать?
— Где? — смешался Грибок и сник, не сводя, однако, глаз с первого секретаря.
— Я должен заявить, товарищи члены бюро, — продолжал меж тем Шикович, — со всей серьезностью и ответственностью члена партии что обвинять меня, Яроша и Гончарова в каком то блате — это, мягко выражаясь, нелепо. Гончаров и его ребята сами предложили моему сыну пойти к ним в бригаду. И я считаю, что они поступили правильно. И радуюсь, что сын согласился. Слушал я Семена Парфеновича удивлялся… Но, кажется, понял: трудно ведь пересмотреть взгляды, складывавшиеся годами…
При последних словах Шиковича Гукан изменился в лице: на щеках, выступили, синие пятна, затылок налился кровью, как-то странно скривились губы. Но голос прозвучал так же ровно:
— Предлагаю вынести Шиковичу строгий выговор.
Переждал, пока стих шум, пояснил:
— За неправильное воспитание детей, — Гукан стукнул карандашом по столу, — раз. За грубое поведение в коллективе, за нарушение партийной этики, — и опять стукнул, — два. За частнособственнические тенденции, — не стукнул. — Между прочим, мне известно, что дача Шиковича и Яроша построена незаконно. Неправильно, опять-таки по блату, я не боюсь повторить это слово, отведен участок. Считаю, что горком должен выяснить
«Что это он так взъелся на Шиковича?» — недоумевал Тарасов.
Тарасов любил во время заседаний наблюдать за людьми. Кто как реагирует? Кто кого поддерживает? Это легко было прочитать по лицам. Случается, что человек занимает вначале одну позицию, а в конце — прямо противоположную, изредка бывает и так, что думает он одно, а говорит другое. Таких Тарасов не любил. Молчаливого, упрямого Тужикова уважал за то, что он всегда имел свое мнение. Легкий ветерок его не повернет, только добрая буря. Должно быть, заметив, как по-разному отнеслись члены бюро к словам Гукана, Тужиков настойчиво советовал взглядом: «Скажи ты, Сергей Сергеевич». Тарасов послушался этого совета.
— С дачами мы разберемся, — сказал он и обратился к Шиковичу. — Поведение вашего сына, товарищ Шикович, позорное поведение. И мы вас серьезно предупреждаем. Не только вас. Вообще будем жестко требовать от коммунистов, чтоб они отвечали за своих детей, за воспитание молодежи. Я лично одобряю, что ваш сын пошел на завод. Если правда, что ребята из бригады Гончарова сами его взяли, то хвала им и честь. Думаю, что они правильно понимают свою роль ударников коммунистического труда. Не замыкаются. Борются за каждого человека. Как, товарищи пропагандисты? Верно я толкую, что такое бригада коммунистического труда? — Он лукаво покосился на Грибка.
— Верно, Сергей Сергеевич! — моментально согласился Грибок.
«Ну и флюгер!» — уже без злости и возмущения подумал Шикович. Вместе с сознанием, что со Славиком все обошлось, пришла физическая слабость — разрядка после нервного напряжения. Он даже плохо слышал, кто и что говорил дальше. Помнил: Гукан настаивал на своем предложении. С удивлением подумал: «Что имеет против меня этот человек?»
Внутри все горело от жажды. Но он не решался встать и подойти к графину, стоявшему на столе секретаря. Вдруг появился страх упасть — как там, в операционной. Казалось, что он разрядился, как аккумуляторная банка, весь, от мозга до кончиков пальцев.
Когда занялись Левановичем, Кирилл спросил:
— Мне можно идти?
— Почему? Послушайте других. Вам будет полезно. И интересно, — сказал Тужиков.
Но Тарасов, внимательно наблюдавший за ним, неожиданно разрешил.
13
Кирилл, пожалуй, не только не «разрядился», как ему, измученному физически и душевно, почудилось, а наоборот, «зарядился».
Он почувствовал это на следующий день. События, отделенные сутками, представились совсем иными. Он раньше всего подумал о Зосе. Жива ли? Позвонил в больницу (ночевал в городе). Ярош к телефону не подошел: он не оставлял больную. Кирилл прорвался в отделение, после вчерашнего происшествия его все знали и дали халат.
Зося лежала в маленькой послеоперационной палате. Как и во время операции, к ней были подключены датчики приборов. Дежурили врачи и сестры. Зосю держали на кислороде. Шикович не решился переступить порог палаты, где шла борьба между жизнью и смертью.
Ярош вышел в коридор. Может быть, только мешки под глазами выдавали, что он провел бессонную ночь. А больше никаких признаков усталости. Даже побрился, как каждое утро.
— Что? — нетерпеливо спросил Шикович, сжав его руки у локтей и снизу вверх заглядывая в глаза.