Сердце мастера
Шрифт:
Зайдя в подъезд, скупо освещенный висящей на шнуре, как граната с выдернутой чекой, лампой, Оливия поднялась на четвертый этаж и позвонила в квартиру номер восемь.
– Боря, ну что ты сидишь, открой! – раздался простуженный голос маминой подруги, Раисы.
Дверь открыл кряжистый мужчина с тугим пузцом, обтянутым майкой. Его плечи и грудь были покрыты курчавой порослью, сильно контрастировавшей с гладким безвольным лицом. Окинув Оливию и ее багаж оценивающим взглядом, Боря сообщил невидимой Раисе:
– Раюшка, к нам барышня пожаловала! Из приезжих…
– Ой, так это же Оливия, наверное… Анна-то мне звонила,
Посторонившись, Боря пропустил Оливию в прихожую, приняв у нее пальто. Указав ей бесцветными рыбьими глазами в сторону кухни, он принялся суетливо подтирать лужу, натекшую на линолеум с колесиков ее чемодана.
В крошечном помещении пахло вареной картошкой и какими-то лекарствами. На столе желтела бутыль с растительным маслом и лежало несколько луковиц. Согнувшись над плитой, в черном цветастом кимоно стояла пышнотелая Раиса. На голову у нее было накинуто байковое одеяло. Услышав робкое приветствие Оливии, она обернулась, спустив его на плечи тем жестом, которым знойные цыганки сбрасывают шаль. Ее распаренное полное лицо в обрамлении обесцвеченных волос сияло неподдельной радостью.
– Красавица моя! Ну, ты подумай! Сколько ж лет! Дай я на тебя посмотрю… Боря, иди, глянь, какая Афродита выросла – на Анну-то как похожа!
Боря уже стоял в дверях, протягивая Раисе махровое полотенце. Промокнув лицо, та накрыла дымящуюся кастрюлю крышкой.
– А я тут приболела… Вот, картофельные ингаляции делаю – народный метод! Боря, ну что ты стоишь? Налей гостье чаю, «шарлотки» отрежь… А мне луку натри с маслом. Сейчас в нос закапаю – и к вечеру буду как новая! – рокотала полногрудая Раиса, пододвигая Оливии стул.
Спохватившись, та протянула ей пакет с головкой сыра и вином, которые купила в аэропорту перед вылетом.
– Санкционные подарки? – оживился Боря, перехватывая презент.
Раиса тут же стреножила его взглядом.
– Ну, расскажи же, девочка моя, как ты там в Парижах своих живешь? И какими к нам судьбами?..
Из душных Раисиных объятий Оливии удалось вырваться лишь затемно. Заполучив ключи от бабушкиного жилища, она на прощание расцеловала хозяев, пообещав, что еще обязательно к ним зайдет, и вытолкала свой чемодан на лестничную клетку. Боря закрыл за ней дверь, щелкнув двойным замком. Глухим отголоском из недр квартиры послышался начальственный голос Раисы:
– Боря, ну что ты стоишь! Вынеси этот сыр на балкон! А то ведь пахнет, как в прозекторской…
VIII
Встреча
Войдя в темную квартиру, Оливия щелкнула выключателем, который с трудом нащупала рядом со входом. Прихожую залил теплый яблочный свет от настенных светильников. На вешалке темнела позабытая кем-то шляпа, а на консоли с зеркалом пылились старые газеты с телепрограммой и телефонная книжка с Московским Кремлем на обложке.
С облегчением скинув неудобные ботинки, Оливия обошла квартиру, в которой не была так много лет. В ней мало что изменилось: ремонт после бабушкиной смерти мама не затевала, последующие жильцы ничего в обстановке не меняли. Все те же стены в разводах, несколько старых фотографий – мама маленькая в коляске, мама-школьница с несуразными капроновыми
На журнальном столике – любимое бабушкино «Домоводство».
Оливия взяла в руки тяжелый фолиант – он пахнул пылью и крыжовенным вареньем. Вместо закладок – пищевая этикетка с надписью «Концентрат кваса» и газетная вырезка с рецептом моченых яблок.
В кухонном шкафу обнаружилась пачка индийского чая и несколько кусков сахара. Усевшись за квадратный стол, Оливия достала из дорожной сумки пирожки, купленные на выходе из метро в круглосуточном магазинчике с загадочной неоновой вывеской «Выпечка & Ксерокопия».
Отхлебывая из чашки дымящийся чай, она смотрела в окно.
Снежило. Огромный сугроб под окном рассекали тени фонарей – он был похож на свадебный торт, небрежно разрезанный рукой подвыпившего гостя. Неподалеку блуждающим огоньком мерцала чья-то сигарета, с громким лаем носилась пятнистая собака, ревела снегоочистительная машина, медленно ползущая по запорошенной улице…
Насыщенный день катился к концу.
Достав смартфон, Оливия написала: «Добралась, любимый. Москва ошеломляет… Как ты там без меня?»
Родион тут же перезвонил, и они проговорили целый час, будто бы он не провожал ее сегодня на московский рейс, будто бы не виделись вечность.
Утром она проснулась рано: всю ночь в непродутых батареях клокотала вода, а на рассвете вдобавок заскрежетала дворницкая лопата. Дворником оказалась румяная женщина в оранжевом жилете и ватных штанах. Умело орудуя своим инвентарем, она энергично что-то напевала, раскидывая нападавший за ночь снег. Позавидовав ее бодрости, Оливия зевнула и поплелась в душ.
Ровно в девять раздался телефонный звонок: ассистент господина Волошина подтвердил, что встреча состоится в оговоренное время, но не в офисе на Маросейке, а у него дома.
Такого поворота Оливия не ожидала…
Но, с другой стороны, побывать в гостях у русского коллекционера ей вряд ли когда-нибудь еще доведется!
Судя по карте, Волошин жил недалеко от Садовой-Каретной, куда можно было добраться на «букашке» – так мама называла троллейбус «Б», следовавший по Садовому кольцу. Теперь «букашка» стала автобусом, но ехать в нем по-прежнему было интересно.
Все вокруг казалось ей необычным: и ширина мощеных тротуаров, на обочине которых то и дело мелькали остовы пустующих скамеек, и призывный блеск все еще украшенных по-праздничному магазинных витрин, и многолитровая мощь стоящих в пробке автомобилей, и феерическая пряничная иллюминация. Словом, поражал размах, имперское величие города, в котором жителю европейской столицы было трудно не почувствовать себя провинциалом.
Выйдя из автобуса, Оливия пересекла «окружную» по подземному переходу и вынырнула возле памятника мужчине с автоматом – им оказался Калашников, известный изобретатель массового стрелкового оружия. Через несколько минут рокочущая магистральная улица осталась позади, и Оливия углубилась в тихие переулки. Деревья в скверах и во дворах были облеплены белоснежной сахарной ватой, покров газонов размечен пунктиром чьих-то лап, а по замерзшему пруду бродил одинокий человек в униформе, расчищая лопатой лед – видимо, на этом месте замышлялся детский каток.