Сердце горца
Шрифт:
И перед тем как переместиться в Цинциннати, он вспомнил последние минуты, проведенные с Габриель.
«Ты же не влюбишься в меня, ирландка?» – спросил он. А она набросилась на него с криком.
Пустилась в злобную, путаную диатрибу, которая не произвела на него большого впечатления, возможно, потому, что он пропустил большую ее часть мимо ушей, когда после нескольких первых фраз понял, что не последует никакого «да» и что она не имеет в виду ничего, что содержало бы даже намек на это.
А потом Габби спросила, почему Морганна отказалась принять эликсир бессмертия, и что-то
Он мог бы наврать Габби что-нибудь – он даже заготовил несколько вполне правдоподобных вариантов на этот случай, – но злость, дух противоречия и старая обида наполнили его бешенством – потребностью, которую он не мог подавить. Напичкать ее своей реальностью, чтобы она ею подавилась. Сказать: «Да, я такой, но, ради бога, неужели это так плохо?»
Увидь меня. Увидь меня!
И она его увидела.
Да, он заставил ее себя увидеть.
Она смотрела на него, и ужас застыл в ее золотисто-зеленых глазах. В тех глазах, в которых только прошлой ночью читалась мечтательная страсть, мягкая, теплая и зовущая. В тех глазах, которые помогали ему ощутить, что он человек, почувствовать себя более живым и умиротворенным, чем когда-либо за время своего существования.
И тогда Адам окончательно понял. Он глупо поступил с Морганной. Он совершил огромную ошибку. И не хотел повторить ее с Габриель. Теперь, когда он снова стал всемогущим, он сотрет память Габриель об эликсире. Удалит оттуда все факты, которые ей так не понравились, начисто искоренит все эти мысли.
А потом он даст ей эликсир. И увезет ее, и будет поддерживать ее в блаженном забытьи, чего бы ему это ни стоило, столько времени, сколько понадобится, чтобы ее бессмертная душа угасла. А когда у нее наконец не станет души, она перестанет даже чувствовать ту частичку себя, которую так отчаянно пыталась сохранить. Она даже не будет знать, что можно ощущать ее нехватку.
И будет принадлежать ему навеки.
Избегать нелицеприятных фактов Габби удавалось ровно один месяц, семь дней и четырнадцать часов.
Может, она и смогла бы продлить этот срок, но опять же все испортила очередная проклятая чашка кофе со льдом. К своей чести, Габби быстро пришла к выводу, что, если бы она бросила свою пагубную привычку, это существенно облегчило бы ей жизнь. И все же, когда она это поняла, было уже поздно.
Наступил вечер пятницы. Вечер свиданий. Габби засиделась в офисе допоздна, зная, что по улицам будут разгуливать парочки, держась за руки, болтая и смеясь, ловя легкое дуновение осени в теплом сентябрьском воздухе.
Опять начались занятия, и, хотя Габби была сильно загружена учебой, она все же осталась в «Лита и Столлер», подогнав часы работы под расписание лекций, отчаянно желая занять свой день как можно больше, чтобы ее не одолевали печальные мысли.
Перед уходом домой она заскочила в «Старбакс» за тем самым проклятым кофе со льдом и пошла забирать свою сверкающую «БМВ» с запредельно дорогой стоянки, которую она смогла себе позволить, взяв еще немного денег, оставшихся после бегства Существа. Габби уселась за руль, стараясь не замечать легкого запаха жасмина и сандала, который
К сожалению, Габби нужно было на чем-то ездить, а мысль о том, чтобы продать эту машину и попытаться купить другую, казалась ей невыносимой, потому что она не хотела тратить силы даже на размышления об этом.
Точно так же ответ на семнадцать сообщений, которые оставили на автоответчике Гвен и Хло за последнюю неделю, отнял бы у нее слишком много энергии.
Похоже, записки, которую Габби отправила им с открыткой через несколько дней после возвращения домой, оказалось недостаточно. Она была краткой: «Гвен, Хло, все пошло не совсем так, как я надеялась. Но со мной все в порядке, просто я завалена работой. Как-нибудь позвоню. Г.»
Габби знала, чего они ждут. Они хотели получить ответы на свои вопросы. Хотели знать, что случилось с Адамом и с Дэрроком. Но она ничего не могла им ответить.
У нее не получилось жить с любимым «долго и счастливо», как смогли они, и Габби просто не могла допустить, чтобы эти светлые, счастливые люди столкнулись с пустотой и страданием, которые она чувствовала. Люди, у которых было все, о чем мечтала она: преданные мужья, красивые дети, жизнь, наполненная смехом и любовью.
Они хотели бы получить ответы и относительно нее. Узнать, как она на самом деле себя чувствует. И если бы им удалось поговорить с ней по телефону, они не позволили бы ей уйти от ответа. Их сочувствие и доброта сделали бы свое дело, и Габби открылась бы им. Она знала, что тот день, когда она перезвонит им, будет днем ее провала.
И потому она не звонила. И точка. «Я не вынесу еще одного провала. Тем более сейчас, когда у меня столько важных дел и такой плотный график», – говорила она себе. И если бы они неожиданно нагрянули к ней, как они пригрозили в последнем сообщении вчера вечером, что ж... ей пришлось бы с ними поговорить.
Через десять минут Габби выехала на аллею перед домом. Вздохнув, она перекинула сумочку через плечо, взяла портфель, спортивную сумку, огромную стопку папок, которые не поместились в портфель (на выходных Габби нужно было выполнить очень много работы), и водрузила поверх этого кофе, поддерживая край пластикового стаканчика сверху подбородком.
Она пронесла все это в гостиную – и вдруг эта неустойчивая конструкция начала рушиться. Папки полетели в одну сторону, портфель в другую, за ним последовал стаканчик с кофе, который выскользнул из-под ее подбородка, отскочил рикошетом от края стола, стукнулся о стопку книг и журналов и разбрызгал темную ледяную жидкость.
Шепча проклятия, Габби принялась собирать залитые кофе папки.
И тут она увидела ее.
С тех пор как Габби вернулась из Шотландии, она обходила библиотеку стороной, не допуская даже мысли о том, чтобы заглянуть в «Книги о Чаре». Даже не замечая, что все это время книга о син сириш ду лежала на краю столика, стоявшего возле дивана.