Сердце Ёксамдона

Толстова Ольга

Женщина нисколько не сбавила подозрительности, но всё же согласилась поговорить — вот здесь, не заходя в дом.

На вопросы Юнха о том, всё ли у хорошо, женщина отвечала кратко и неохотно. И Юнха оставалось только поблагодарить её, поклониться и отправиться восвояси, как вдруг, в последний момент, собеседница остановила её.

В лице этой уставшей от жизни женщины что-то будто треснуло — как расходятся на миг тучи и проясняется небо, и она сказала, очень неохотно, но всё же спокойно:

— Передайте господину домовладельцу… — она вздохнула. — Передайте тому человеку,

что он был прав, а я нет. Нам здесь лучше, как он и говорил. И в бедах наших, конечно, он виноват не был. Передайте, что я приношу извинения за сказанное. Ну… Ну и всё, — заключила она, снова принимая неприступный вид.

Юнха закивала: мол, обязательно передаст, отступила и пошла прочь, стараясь не бежать.

Только покинув дворы комплекса она поняла, что на сердце ей стало легко.

«Слава духам, — подумала Юнха, — кажется, он жильцам не вредил».

Она не узнала ничего толком, всё равно непонятно, что же делает Ок Мун и зачем, зачем ему странная база данных и вся эта гора бумаг и что же такого особенного в Ёксамдоне. Но оказалось, для Юнха важнее всего было убедиться: людям он не вредит. Что бы он ни делал, ведёт это к добру.

По дороге домой Юнха поняла, что может, сделав небольшой крюк, посмотреть на дом, из которого одни проблемные жильцы съехали больше года назад. Дом тот был как дом, кирпичный, в привычные для Ёксамдона три этажа. Перед ним женщина мела улицу неудобной на вид и явно самодельной метлой. На её ручку были повязаны красная, синяя и жёлтая ленты, а на них болтались крошечные бубенчики. Юнха решила, что заходить в этот дом отчего-то не хочет.

Поёжившись — хотя было по-прежнему жарко, она направилась в свою жестяную мансарду.

Ким Сечжонъ подмигнула ей снизу от магазинчика, пока Юнха пила чай, глядя в окно. Всё это вовсе не конец «расследования», сказала Ким Сечжонъ на щитёнке, тоже попивая напиток — с «традиционным корейским вкусом». Нет, ответила Юнха, но теперь мне просто интересно, что всё это значит. Интересно, но уже не страшно.

Она написала Чиён о том, что узнала про Ок Муна, будто доказывая подруге, что, конечно, никакой он не демон из ада, хотя Чиён и сама говорила то же самое. Поколебавшись, она написала и про Китхэ. Хотя прошло уже две недели со слов «давай расстанемся», Юнха ещё ничего не рассказывала Чиён.

Едва сообщение пометилось прочитанным, Чиён тут же позвонила.

— Боже мой, ты же не шутишь? — спросила она. — Ты честно-честно его бросила?

— Да, — немного недоумённо ответила Юнха.

— Наконец-то! — Чиён произнесла это с таким жаром, что Юнха засмеялась. И впрямь: наконец-то.

Кажется, даже Ким Сечжонъ была за неё рада.

Офис «Доходных домов «Чонъчжин» творил с ней странные вещи, признала Юнха, когда на следующее утро, едва переступив порог комнаты со шкафами, почувствовала нестерпимый ментальный зуд: «протоколы» звали её тоненькими, но соблазнительными голосками, как толпа крошечных, очень прекрасных и очень опасных сирен.

Она уже и сама не знала, что ею двигало, — любопытство, подозрения или вспыхнувшее безумие. Ну и, конечно, необходимость закончить работу —

или закончить хотя бы половину от неё. Шкафы смотрели на Юнха жадно, а бумаги в них стали чем-то вроде чёрного, как последняя ночь, маяка, что заманивает корабли на скалы. Она продолжала заполнять не только базу данных, но и пометки на картах, и в какой-то момент — то ли в обед, то ли позже, когда тело напомнило о времени сжавшимся в комок и ноющим желудком, Юнха подняла глаза от бумаг и увидела Ок Муна. Он смотрел на неё без подозрений, без вопросов во взгляде, лишь с пристальным, холодным вниманием, и тогда Юнха поняла наконец: он с самого начала знал, чем она занимается. Знал, чем закончится её работа с бумагами «Чонъчжин».

Это понимание мелькнуло и погасло, оно не имело значения, важны были только бездонные шкафы и исторгающееся из них бумажное море.

Юнха пришла в себя под вечер, сильно задержавшись в пустом офисе: конечно, сам его хозяин ушёл вовремя. Или же, скорее, опять помчался на очередное происшествие.

Почему-то в его домах они случались так часто, правда? Слишком часто, но Юнха пока не нашла этому объяснения, хотя знала: оно где-то там, в бумажном море, на самом глубине, на дне, где обитают чернильные кракены.

Она доплелась до дома, упала на постель и уснула без снов.

В субботу она пробудилась от стука в дверь. Ким Санъмин, вымокший под вновь зарядившим мелким дождём, принёс ей завтрак. В пакете стоял контейнер с горячим ещё соллонътханом и две порции риса, а сверху лежали тёплые паровые булочки.

— У тебя самые странные представления о завтраке, оппа, — сказала Юнха, заглянув в пакет.

— В детстве мы так завтракали, — ответил Санъмин. — Бывало такое.

— Да, когда завтраком было то, что осталось с ужина. Это ведь не из заведения с первого этажа? И не из соседнего дома?

Оба эти места Юнха пугали: на вывеске соседнего три страшные куклы сверлили глазами прохожих, будто предупреждая, что есть тут не стоит. На первом этаже вывеска была обычной, зато вид всего остального начисто лишал аппетита.

— С Самсонъро, — усмехнулся Санъмин. — Ешь, не бойся.

Она ушла умываться, и за это время Санъмин разлил суп по чашкам и добавил к завтраку яичный рулет с морковью.

Они ели молча — это тоже было частью воспоминаний о детстве и юности, как и визит Ким Санъмина без предупреждения. Это просто означало, что он хочет сказать что-то важное или же, наоборот, попросить совета. Так что Юнха нужно было просто подождать, когда он будет готов заговорить.

— Знаешь же, что наша компания давно отказалась от… непопулярных проектов? — начал Санъмин, когда чашки опустели. Он, не отдавая себе отчёта, тёр большим пальцем край стола и смотрел не на Юнха, а в окно, на хмурое небо.

Юнха кивнула: «непопулярных» — значит тех, что не оставляли от прошлого не то что камня на камне, а даже воспоминаний. Были в стране места, действительно требующие полной реновации, от трущоб до погибших промзон, но в старых районах Сеула, с которыми чаще всего работала «КР Групп», люди не любили оставаться без воспоминаний.