Сердце беглеца
Шрифт:
– Как скажешь, – лаконично ответил Тайри и вернулся в конюшню.
Проводить время в компании одних только лошадей казалось ему сейчас довольно приятно. Иногда, правда, появлялся Лобо, но все остальное время Тайри был предоставлен самому себе. Он убирал конюшни, чистил скребницей лошадей и думал о побеге.
Так пролетела неделя. Для Тайри эта неделя означала семь дней относительно легкой работы. По мере того как ловкость и скорость Лобо возрастали, он наглел на глазах. Тайри догадывался, что тот часами практиковался: с каждым днем он все лучше и лучше управлялся
– Я слышал, что ты самый меткий, – заметил Лобо как-то. – Слухи о тебе даже сюда докатились.
– И это правда, – признал Тайри. – Дай-ка мне заряженный револьвер, и я тебе это докажу.
– Ты подал мне мысль! – воскликнул Лобо, ударяя ладонью по лбу. – У нашего босса есть телохранитель, которого считают самым лучшим и быстрым стрелком во всей Мексике. Думаю, хозяина позабавит, если устроить состязание в стрельбе между Пауло и тобой.
– Ты, похоже, не в своем уме!
– Нет-нет, это потрясающая мысль! Я даже дам тебе неделю попрактиковаться.
– А если я откажусь?
– Тогда, возможно, в руднике тебя постигнет небольшая неприятность. Какой-нибудь несчастный случай. Это может случиться в любой момент, даже завтра. Ты понял?
– Да, – процедил Тайри. – Я понял.
Мысль о состязании между Паула и Тайри получила всеобщее одобрение. Из этого события решили устроить настоящий праздник. «Эль Патрон», его надсмотрщики и телохранители лезли из кожи вон, чтобы ободрить Пауло. Заключали пари, пили текилу, смеялись и шутили, пока двое противников стояли друг перед другом, лицом к лицу, на выжженной солнцем до белизны земле, на расстоянии шести футов друг от друга.
Пауло был худощавым молодым человеком с темно-оливкового цвета кожей, прямыми черными волосами и холодными немигающими глазами прирожденного убийцы. Одежду его составляли плотно облегающие черные штаны и белая полотняная рубашка. Его пояс и кобура ручной выделки были затейливо украшены. В кобуре торчал новый «кольт» 45-го калибра с рукоятью из слоновой кости.
Тайри по сравнению с мексиканцем выглядел бродягой. Штаны и рубаха из грубого полотна сидели на нем кое-как. Его кобура была вся в царапинах, а оружие поношенным и видавшим виды.
Оружие было не заряжено: состязались всего лишь на скорость.
И тем не менее между противниками повисло ощутимое напряжение. Казалось: кровь не прольется, ничьей жизни опасность не угрожает… Но гордость мужчины ценится не меньше, чем жизнь.
Тайри в предвкушении состязания сохранял, несмотря на палящее солнце, непринужденную позу, и на его губах играла легкая усмешка. Револьвер на левом бедре привычно оттягивал пояс, и тяжесть эта была приятна. Руки, на время освобожденные от оков, казались легкими, как воздух, почти невесомыми.
Когда все было готово, зрители умолкли, и Лобо выступил вперед, готовясь подать сигнал. Мускулы Тайри напряглись, хотя ни в выражении его лица, ни в позе не было заметно никакой перемены.
Прозвучал сигнал к началу, и Пауло сделал едва заметное движение. Оно было стремительным и плавным, как у змеи. Но Тайри оказался еще более быстрым и
Хозяин испустил едва слышный вздох, в котором слышалось разочарование, а из горстки охранников послышались тихие и не слишком восторженные хлопки тех, кто ставил на стрелка-гринго.
Как только состязание было окончено, руки Тайри вновь заковали в кандалы, а его самого снова заперли в тесную клетку. Короткие каникулы закончились. На следующее утро он опять оказался в руднике, в недрах земли, и трудился там от рассвета до заката. Он видел измученных людей, видел, как их морили голодом и забивали плетьми, и так мучили и издевались, что то, что делали со своими пленниками индейцы, могло показаться любительскими забавами.
Иногда ночью до него доносились отчаянные крики несчастных, которым довелось по глупости разгневать какого-нибудь надсмотрщика или нарушить правила. Но Тайри не чувствовал к ним сострадания. Они разделяли его участь и его боль. Они разделяли его неволю и его тоску. Но все равно он был один. И не испытывал желания присоединиться к прочим в тех редких случаях, когда заключенным дозволялось поболтать друг с другом, не делал попыток познакомиться с пленником, живущим в соседней клетке. Он всегда был одиночкой и не испытывал потребности кому бы то ни было жаловаться на судьбу.
Но было нечто объединявшее их всех – мечты о свободе. Тайри проводил много часов во мраке ночи, представляя то время, когда снова обретет свободу, когда его жизнь снова будет принадлежать только ему. И лишь эта надежда поддерживала его и позволяла выжить, только одна она давала возможность терпеть.
Иногда по ночам, когда ветер дул в его сторону, до него доносились надрывающие душу мелодии – играли на испанской гитаре. И эти звуки, долетавшие через прутья, напоминали Тайри о ночи, когда он танцевал с Рэйчел во дворе ранчо. Эта музыка, сладостная и горькая, наполняла Тайри глубокой печалью, а другие заключенные тем временем вслух вспоминали о своих возлюбленных женах и детях.
Лежа, скорчившись в своей тесной клетке, Тайри смотрел, не отрываясь, в ярко-синее небо и думал о Рэйчел. Если он еще не потерял счет времени, то сегодня было двадцать четвертое мая и завтра должна была состояться их свадьба. Закрыв глаза, он увидел Рэйчел, одетую в ослепительно белое платье. Весьма вероятно, что теперь она выйдет замуж за Уэсли, с горечью думал он. Возможно, это и к лучшему. Из шерифа выйдет хороший муж, добрый отец… Тайри пробормотал какое-то ругательство, представив себе Рэйчел замужем за другим мужчиной, но тотчас попытался выбросить эту мысль из головы, и вместо этого представил, как Рэйчел снует по залитой солнцем кухне отцовского дома и золотые волосы каскадом падают на ее спину, она что-то напевает. Он вспомнил вкус ее поцелуев и нежность ее прикосновений, и ее особый женский запах, и эти воспоминания будили в нем свирепое желание и яростную тоску, и он подумал, что сойдет от этого с ума.