Сердце беглеца
Шрифт:
– Я бы не стал этого делать, – предупредил незнакомец, и Тайри медленно поднял руки над головой.
Один из противников Тайри, одетый в затейливую рубашку, украшенную жемчужными пуговицами и жилет из овечьей шкуры, выступил вперед и разоружил его.
Другой малый, помоложе, связал руки Тайри за спиной. Потом они повели его по темному тупику, упиравшемуся в двухэтажное кирпичное строение.
От группы отделился огромный, как бык, человек. На его толстых губах играла улыбка.
– У нас есть для тебя весточка от мисс Уэлш, – сообщил мужчина, растягивая слова, голосом, низким, будто он доносился из шестифутовой
Тайри с изумлением смотрел на собеседника, возвышавшегося над ним, как гора.
– Скажи свои условия, – ответил Тайри с усмешкой.
Великан ухмыльнулся, показав неровные желтые зубы.
– А ты смышленее, чем я думал. Так вот: или ты отправишься на ранчо Уэлшей или сегодня же уберешься из города.
– Таково ее предложение?
– Да.
Тайри медленно выдохнул воздух. Он и собирался уехать, но теперь передумал. Если он уедет, это будет выглядеть как бегство, а он еще никогда не бегал от опасности.
– Ладно, передайте своей хозяйке, что я весьма ей обязан за предложение, – сказал Тайри ровным голосом, – но сейчас я не ищу работу.
– И это твое последнее слово?
– Да.
Великан печально покачал головой:
– Похоже, я ошибся, и ты не такой уж смышленый.
Тайри почувствовал, как все его мускулы напряглись, когда высокий передал ружье тому, что был помоложе, который связал Тайри руки.
С минуту длилось молчание, потом люди Аннабеллы двинулись на него. Человек в жилете из овечьей шкуры схватил Тайри за связанные руки, чтобы тот не смог вырваться. Другой встал у начала тупичка. Перед Тайри остались двое: темнокожий, похожий на мексиканца малый с черной повязкой на глазу и великан с желтыми зубами. Они потягивались, разминая мускулы, и в их глазах он читал жажду крови.
И вот началось. Один удар ногами следовал за другим, они молотили Тайри без передышки, били размеренно – по лицу, шее, старались угодить в живот. Чье-то колено ударило в пах, и от боли у него потемнело в глазах. Другой удар рассек его щеку до крови. Из его носа и рта текла кровь.
Лица нападавших то наплывали на него, то откатывались, как волны, разбивающиеся о песок. Глаза его видели не очень ясно, словно в тумане, в ушах стоял шум. В полубеспамятстве он пытался угадать, сочла бы его Рэйчел трусом за то, что он не пытался себя защитить. Но только дурак стал бы драться, когда численное превосходство противника было столь очевидно. Кроме того, Тайри с самого начала понял, что люди Аннабеллы не собирались убивать его, во всяком случае, в этот раз.
И потому он терпел эти ужасные побои, изо всех сил стараясь удержать в памяти лицо каждого из нападавших, особо заметив двоих, чьи кулаки нанесли ему самые болезненные удары. Он знал, что рано или поздно они снова встретятся.
По истечении некоторого времени, показавшегося ему нескончаемо долгим, а на самом деле исчислявшегося не более чем десятью минутами, великан прошипел:
– Достаточно, Рэйф. – И удары перестали сыпаться на Тайри, наступила благословенная передышка.
Младший из них перерезал веревку, связывавшую руки Тайри, и тот задыхаясь упал на колени: во всем его теле пульсировала боль.
Но пока они
– У мисс Уэлш возникло предчувствие, что ты не захочешь с ней сотрудничать, – сказал верзила. – Но если у тебя есть хоть капля разума, ты уберешься из города, пока еще можешь ходить, потому что, если мы увидим тебя в городе снова, ты станешь трупом.
Стоявший в начале тупика крикнул:
– Эй, Ларкин, какого черта вы там так возитесь?
– Заткнись, Харрис, – рявкнул громила и снова обратился к Тайри: – На случай, если у тебя не хватит мозгов вовремя сделать ноги, я и Рэйф решили тебя обезопасить. Тебе уже больше не придется стрелять правой рукой. Никогда!
Говоря это, Ларкин все время двигался, потом выхватил винтовку из рук второго и изо всех сил ударил ее прикладом по лежащей на земле руке Тайри. Раздался тошнотворный хруст ломаемых костей. Тело Тайри конвульсивно содрогнулось, и из его горла вырвался глухой стон. Накатила волна мучительной боли. Руку и предплечье будто пронзила раскаленная игла.
Казалось, где-то вдали слышался топот – люди Аннабеллы уходили. Человек в жилете из овечьей шкуры, подходя, ткнул Тайри сапогом под ребра.
Последним удалился верзила по имени Ларкин, на прощание злорадно хмыкнув и наступив на раздробленную руку Тайри. Боль была невыносимой, и из уст Тайри вырвался хриплый крик, а потом тьма поглотила его, милосердно потянув на дно, вниз, в никуда…
Когда он пришел в себя, было уже далеко за полночь. Он долго лежал неподвижно, пытаясь убедить себя, что боль в правой руке вовсе не его боль.
Ларкин. Рэйф. Харрис. Эти имена гудели у него в мозгу, пульсировали в унисон его разбитому содрогавшемуся телу. Он вдруг почувствовал, какая жесткая и холодная под ним земля, какой прохладный воздух.
– Черт возьми, не могу же я здесь оставаться всю ночь! – пробормотал Тайри сквозь стиснутые зубы и заставил себя подняться на колени, а потом и на ноги. Он ощутил острую колющую боль в боку и тихонько помянул «добрым» словом бандита, пнувшего его на прощание.
Цепляясь за стену, чтобы не упасть, он начал свое путешествие. При каждом вдохе сломанные ребра нестерпимо ныли, и к тому времени, когда он добрался до улицы, он задыхался, как загнанный мустанг.
Серый стоял, привязанный возле салуна, в каких-нибудь десяти ярдах от него. Эти десять ярдов показались ему десятью милями, а еще длиннее была залитая луной улица, по которой он брел, пошатываясь. Тихо сказанное жеребцу волшебное слово заставило того опуститься на колени, и Тайри мысленно поблагодарил себя за то, что у него хватило предусмотрительности научить лошадь этому ценному трюку.
Сжав зубы, он взобрался в седло. Каждый мускул в его теле отзывался на движения серого, поднимавшегося на ноги. На мгновение мир закачался, как пьяный. Когда он снова смог видеть, то осмотрел свою правую руку. Распухшая, заляпанная грязью и кровью, она больше походила на кусок жеваного мяса. На несколько мгновений Тайри замер в нерешительности. Безоружный, с ни на что не пригодной рукой, он чувствовал себя не сильнее грудного младенца и таким же беспомощным. Это было новое и, безусловно, неприятное для него чувство.