Сердце акулы

Бехер Ульрих

Но разве к тебе ее у меня нет? Ах, милый ты мой, разве бывает сострадание к ангелам или к облакам? Сегодня я понимаю, почему ты заплакал тогда, в Памплоне, на корриде. Слишком поздно.

Выбить кому-нибудь глаз — я с детства считала, что это более или менее нормально. Теперь я освободилась от этого заблуждения. Как освободилась и от другого. Теперь я не считаю,

будто для животных смерть от руки человека является благом. Чушь! Ни для одного существа, будь то животное или homo sapiens. Й. К. сказал, что, согласно последним научным данным, человеку не сто тысяч лет, а целых десять миллионов! И значит, кроманьонцы — просто зеленые юнцы. И уж конечно, именно базелец обнаружил окаменелые останки человека третичного периода в ущелье возле Гроссето в Тоскане! Не человекообразной обезьяны, а человека! Недостающее звено! Но нам в Базеле ведь ни о чем не рассказывают, мы вечно скрываем от всех наши таланты... Ни для одного существа не является благом смерть во имя кого-то или чего-то.

Если бы ты вернулся с Панареи пораньше. А так я одна второй раз помчалась в Марина Корта и там совсем близко услышала те звуки. Ты помнишь, как мы выспрашивали про них сеньора Априле и как он притворялся, будто не понимает, о чем речь? Й. К. говорит, сицилийцы стесняются признаться, что у них до сих пор в ходу древнейший духовой инструмент, более древний, чем флейта, которую мы научились вырезать из дерева с помощью каменных ножей. Раковины! Рыбаки дудят в раковины, подают друг другу сигналы в море. Под звуки раковины на берег вышел второй „турист“. Какой еще второй? Ха-ха, да этот-то самый рассобачий сын, рыба-собака, акула-людоед.

Ну вот, а теперь я, к моему великому стыду, должна сознаться, что не в состоянии объяснить тебе главное.

Мой милый Ангелус, из нашей дорожной кассы, оставленной на сохранение у Априле, я забрала ровно половину денег. Мой новый мольберт теперь твой. Он находится в Порто Леванте, спросишь там донну Раффаэлу. Начатую картину уничтожь. Нам целых десять миллионов лет, и боюсь, у меня осталось не очень много времени. Поэтому я еду на поиски

Дикого Охотника — настоящего, а не воплощенного аптекарем Гижоном. Не беспокойся обо мне. С нашим безупречным паспортом да с моими способностями к портретной живописи я нигде не пропаду. Поеду, вернее, попробую поехать следом за К. По Виа Траппани на Коссыру — так в древности назывался „его“ остров Пантеллерия, а сегодня они там говорят на каком-то арабско-латинском наречии, которое, должно быть, не слишком похоже на наш базельский диалект. Если Й. К. готов принять меня в своей пещере — отлично. Между тем мы не обмолвились ни единым словом о его гражданском состоянии. Помнишь, он однажды говорил о своем „Ноевом ковчеге“? Что, если он женат на какой-нибудь английской королеве красоты и у них семеро по лавкам? Ну и пусть, я все равно буду продолжать погоню за кроманьонцем, даже если ты будешь считать меня за это жутко экстравагантной. К счастью, я такая и есть. Если однажды тетива моей страсти — а какой художник лишен страсти, если он настоящий? — он ли создает из нее что-то или она, страсть, его создает, во всяком случае она должна быть, — если тетива моей страсти вдруг ослабнет, это будет значить, что я умерла.

От Коссыры рукой подать до Северной Африки и Испании. Й. К. говорит, что в алжирском Бени-Сегуле еще встречаются представители южной кроманьонской расы, высокие, как он сам. И еще они попадаются в Испании и среди гуанчей на мысе Тенериф. Даже если войны в Африке будут продолжаться, все равно поеду туда, если Й. К. меня не примет. Или завоюю кроманьонца-тореадора. Уж если сумела эта леди, как ее там? — Брет или Бред — у Эрнесто Хемингуэя, то и я, пожалуй, сумею. Или поселюсь у гуанча. Я ищу мужчину. Цвет кожи значения не имеет. Мужчину с твоей сердечной добротой — добротой, которая у тебя, уж извини, идет от ума и только от ума, — и с сердцем акулы. Больше мне нечего сказать.

Мысленно целую еще раз твою бородку из пуха розовых фламинго.

И постарайся поскорее забыть

Создание».