Сердца четырех
Шрифт:
Они сидели за столом в пустом банном зале с мраморными колоннами и бассейном. Ребров и Штаубе были в простынях, Ольга и Сережа – голыми. Официант принес десерт и шампанское.
– За удачное, – пробормотал разомлевший Ребров.
Чокнулись и выпили.
– Еб твою… – Штаубе поморщился, взял бутылку. – Полусладкое. Вот пиздарванцы. Человек!
Подошел официант.
– Что это за говно ты нам принес? На хуй нам полусладкое? У вас что, нормального
– Извините, но завезли только полусладкое.
– Еб твою! – Штаубе ударил бутылкой по столу. – Зови сюда Михася!
– Одну минуту…
– Генрих Иваныч, да все хоккей, – Ольга допила, встала и бросилась в бассейн. – Сережка, иди ко мне!
Сережа прыгнул в воду.
– А вот это… после еды… вредно! – погрозит пальцем Ребров.
– Отлично! – закричала Ольга.
– Ей сиропа разведи водой – и тоже отлично будет, – проворчи Штаубе, откусывая от яблока.
Ольга схватила Сережу за руку, потянула на середину бассейна. Сережа завизжал. Вошел Михась.
– Что же это, друг любезный? – Штаубе щелкнул по бутылке.
– Михаил Абрамыч, извините ради Бога! – Михась прижал пухлую ладонь к груди. – С брютом щас такой напряг, все по валютным барам, нам вообще ничего не дают. Хотите «Напариули»? Джина с тоником? Ликерчик у меня хороший есть. Яичный.
– Яичный? – издевательски прищурился Штаубе. – Говно ты собачье! Ты видишь кто к тебе приехал?! Ты, пиздюк – в жопе ноги! Мы что тебе – бляди райкомовские, или уголовники твои, чтобы это пойло лакать?! Кто мы тебе, гад?! Отвечай! – он ударил кулаком по столу, опрокидывая бокалы.
– Генрих Иваныч, – поднял руку опьяневший Ребров, – ну не надо так… они же все… подчиненные.
– Прошу прощения, извините, пожалуйста, я щас принесу все, что есть, все, что есть! – забормотал Михась.
– Тащи все, гад! Все! Чтоб все стояло здесь! Все! – стучал кулаком Штаубе. – Полусладкое! Ты что, говнюк, в детстве сахара мало ел?! Или решил, что мы блокадники? Или ветераны войны, ебать их лысый череп?! Это им ты будешь клизму с полусладким вставлять в жопы геморройные, понял?! Им! А нам это… – он схватил бутылку и швырнул в Михася, – по хую!
Михась увернулся, бутылка разбилась о колонну.
– Браво! – Ольга зашлепала ладонями по воде.
– Ура! – закричал Сережа, держась за ее шею. Михась выскользнул в дверь.
– Какие твари! – тряс головой Штаубе. – Всех бы на одной веревке! Всех!
– Генрих Иваныч, вы чересчур категоричны, – Ребров открыл Ольгин портсигар, достал папиросу, – ты… или, нет… мы имеем дело с простейшими, знаете, такие инфузории. Amoeba proteus, которые, в свою очередь, являются пищей для более сложных созданий, для рачков, например, которых потом заглатывает кит, а на кита… потом нападают касатки, раздирают ему рот, вырывают жирный-жирный язык, а касаток уже ловят двуногие, на которых водятся насекомые паразиты. И надо сказать, дистанция между инфузориями и вшами – громадная… Давайте лучше еще водки выпьем.
– Виктор Валентиныч! – Штаубе отшвырнул надкусанное яблоко, – вы меня простите, по раскладке
– Витя! Генрих Иваныч! Идите к нам! – закричала Ольга.
– Хватит ругаться!
– Вообще, идея не плоха, – Ребров закурил, бросил спичку в бассейн. – Генрих Иваныч, соблазнимся?
– Твари! Сраные твари! – Штаубе неряшливо налил водки себе и Реброву.
– Да хватит вам, – Ребров взял рюмку. – Удачное, удачное. Три дня тому назад… я был готов крест поставить. Пейте за наш промежуточный.
Они выпили.
– Ха-а! – крикнул Штаубе, откусил от целого лимона и стал жевать, – Спасите! Тону-у-у! – закричал Сережа, хватаясь за Ольгу.
– Ссышь, котенок! – смеялась Ольга, отталкивая его. – Плыви, плыви! Держись за воду!
Ребров встал, пошатываясь подошел к краю бассейна, сбросил простыню и с папиросой в зубах бултыхнулся в воду.
– Бедные дети в лесу, кто им покажет дорогу? – Штаубе выплюнул лимон, приподнялся, запрыгал, болтая культей. – Жалобный плач пронесу… тихо к родному порогу… Ну, твари! – он упал, подполз к краю и сел, свесив ногу в воду. – Так вот жизнь и проходит… Ребров нырнул, вынырнул, отфыркиваясь:
– Хлорка…
Появился Михась с тележкой, уставленной бутылками. За ним вошла полная девушка с гитарой, в длинном платье и с распущенными волосами.
– Ну вот, уже что-то! – ухмыльнулся Штаубе, почесывая грудь. – Налей-ка чего-нибудь.
– Чего желаете?
– Все равно. А это кто?
– Это Наташа, Михаил Абрамыч. Поет расчудесно. Она же вам тогда пела, вы не помните?
Девушка, улыбаясь, стала перебирать струны.
– А-а-а-а… – поморщился Штаубе, принимая рюмку с ликером. – Вспомнил. «Снился мне сад в подвенечном уборе». Только сегодня – мимо. У тебя, милая, голос, что в жопе волос: хоть и тонок, да не чист. А мой слуховой аппарат – вещь деликатная. Я Козлу чуть в харю не плюнул, а тебе и вовсе рыло сворочу. Так что… – он отхлебнул из рюмки. – Брось свою бандуру, остаканься и ползи ко мне. Ты! Налей ей!
Михась налил бокал вина и подал Наташе. – А сам уебывай, пока я добрый!
– А нас кто обслужит? – закричала Ольга. – Я тоже вина хочу!
– И я! – крикнул Сережа.
Все трое подплыли к краю бассейна, Михась принялся обслуживать их.
С бокалом в руке Наташа подошла к Штаубе.
– Раздевайся и присаживайся! – Он шлепнул ладонью по мокрому полу. Она сняла платье, туфли и, оставшись в красном купальнике, села рядом со Штаубе, опустила ноги в воду.
– Так не пойдет! – ухмыльнулся Штаубе. – Здесь все в раю, видишь мы какие… – он сбросил с себя простыню, почесал мошонку. – Так что не нарушай диспозиции, это – во-вторых. А во-первых, я ж тебе сказал – остаканься!