Сентябрь
Шрифт:
Однако натешиться ими вдоволь он не успел. Из спальни вышла Скарлетт. В розовом халате, похожем на самурайское кимоно, она остановилась у дверей с воинственным, как у самурая, видом. Только у нее были пышные волосы, тщательно уложенные нежными маленькими колечками наподобие ионической капители. Хуже всего то, что она была совершенно спокойна.
Бурда не выдержал и попытался сразу перейти в атаку. Он был слишком измучен и поэтому пустил в ход самый серьезный аргумент, с тем чтобы ошеломить ее и заткнуть ей рот. А тогда можно будет лечь спать.
— Чего так смотришь? Я же не мог раньше, война…
Но
— Ты думаешь, что я буду это терпеть? Мало того, что распутничал в мое отсутствие, так у тебя хватило еще наглости вызвать меня, а самому где-то всю ночь шляться? Ты думаешь, что я это тебе позволю? Скажи, который теперь час?
Он невольно взглянул на часы: был третий час.
— Как тебе не стыдно, золотко, в такую минуту…
— Это я должна стыдиться? Чего я должна стыдиться, скажи на милость?
— Дорогая моя Скарлетт, я еле на ногах стою…
— Еще бы! В твоем возрасте каждую ночь так беситься!..
Бурду охватила ярость, шагнув навстречу жене, он нервно крикнул:
— Война на носу! А ты… Надо потерять голову, чтобы…
— Война, ну и что же? Думаешь, если война, так можно распутничать? Вот это логика!
— Война, понимаешь?! Война! — Он схватил ее за руку и больно сжал.
Она вырвалась в бешенстве.
— Знаю, что война! Ты уже полгода меня пугаешь войной! Ну так что, что война? Не первая и не последняя. Война или не война, но я эти амуры из головы у тебя выбью! — кричала она. — Ты мне войной не прикрывайся!
Бурда повернулся к двери. В машину? Может, в министерство? Только бы подальше от нее. Но Скарлетт с быстротою лани загородила ему дорогу.
— Удираешь? Признаешься?
— Бога ради скажи: в чем?
— Я целую ночь ехала, целый день, как служанка, порядок наводила, а ты…
— Да успокойся же ты наконец!
Как бы не так! Она и не думала успокаиваться. Целый час длился этот обмен бессмысленными обвинениями. Супруги разбушевались не на шутку. Вот уже появились на божий свет все давно похороненные супружеские преступления. Шел четвертый час, когда она наконец бросила последнее, самое тяжкое обвинение — визит Нелли Фирст.
Бурда, однако, был слишком измучен, чтобы понять, что именно привело Скарлетт в такую ярость, и в свою очередь напомнил ей того молоденького уругвайского дипломата, из-за которого год назад она перегрызлась с Гостинской. В ответ на него была двинута целая лавина его секретарш, жен подчиненных, мимолетных курортных знакомств. Прошло еще четверть часа, еще полчаса. И вот наконец первый приступ рыданий:
— Я тут этот фарфор…
— Больно нужно… Больно нужно было его распаковывать. Именно сейчас, когда каждую минуту может…
— Ах так? Значит, фарфор тебе не нужен…
— Вот он где у меня! И ты, и он!
— Ах так? Значит, не нужен? — И дрезденская тарелка полетела на пол и со звоном рассыпалась на куски.
«Какая нелепость, какая нелепость весь этот скандал!» — мелькнуло у него где-то в мозгу, но, подхваченный стремительно нарастающей злобой, он только расхохотался:
— Идиотка, кухарка!
— Вот тебе за идиотку! — запустила она блюдцем в стену. Блюдце мягко треснуло, как яйцо. — А это за кухарку! —
Он вскочил и схватил ее за руки. Выпучив глаза и побагровев, она извивалась и отбивалась изо всех сил и наконец, угодив ему коленом в живот, вырвалась, схватила вторую пепельницу и запустила в мужа. Бурда нагнулся. Раздался звон разбитого зеркала. Злость и страх обуяли его.
— Сумасшедшая! — подбежал он к ней снова.
— Прочь! — заорала она, размахивая хрустальным графином, как стилетом.
«Как нелепо! Зачем все это? Кому от этого лучше? Кто из нас двоих переубедит другого? Кого и чему это научит? Безумие, абсурд!» В голове мелькали разумные мысли, но больше всего ему хотелось схватить эту выдру, эту кухарку, эту идиотку, скрутить ей руки, бросить на колени, заткнуть подушкой ее крикливый рот, выпороть ремнем, дать коленкой под зад и выгнать на улицу. Да, на улицу. Именно там ее место.
От удара графином по локтю левая рука повисла, как парализованная. Он застонал и с еще большей яростью схватил ее за шиворот. Она рванулась, графин упал на пол, а Скарлетт подлетела к японской вазе.
— Только тронь меня, только тронь! — Она схватила вазу, и вся ее поза свидетельствовала о том, что она готова и ее швырнуть.
Под ногами противно скрежетали осколки разбитой посуды. Нервно хохоча, Бурда подбежал к ней:
— Кретинка! Сумасшедшая! Выдра!
Поднять вазу Скарлетт не могла, тогда она просто столкнула ее на пол. Мелькнули удивленные брови самураев, раздался сухой треск, словно лопнула электрическая лампочка. Бурда остановился.
В обезображенной гостиной, где начищенный до блеска паркет был усыпан осколками фарфора, они стояли, разделенные грудой черепков драгоценной вазы, и смотрели друг другу в глаза с таким удивлением, как будто только сейчас внезапно прозрели. После двух часов ожесточенной ссоры они, наверно, уже и не помнили, с чего она началась. Полминуты, минуту царила полная тишина. «Может быть, вазу удастся еще склеить», — подумал Бурда. Но ничего не сказал. Было очень тихо.
Так тихо, что они услышали, как в холле на маленьком столике словно что-то зашевелилось внутри черной блестящей коробки. Послышался звук, похожий на поспешное глотание слюны, как будто у телефона не хватало смелости сказать что-то ужасное. Бурда нахмурился — надо идти, взять трубку — и все же тешил себя иллюзией: а вдруг это просто так, случайно, может, вдруг это еще не…
Первым отважился телефон и затрещал отчаянно, бесцеремонно.
Часть вторая
1
С четверга на пятницу нес дежурство Маркевич. Сколько дней прошло со времени их приезда в Бабицы? Неделя? Трудно поверить. Что сохранилось от настроения первого вечера? Ни разу с тех пор не долетала до них, даже издалека, песня девушек. Ни разу они не видели хозяев, вполголоса беседующих возле хат. Даже собаки и те по ночам лаяли как-то по-иному, протяжно завывая. Неделю назад деревня встретила их очень сдержанно. А как здесь убого и уныло теперь, когда жизнь вокруг замерла.