Сентябрь

Путрамент Ежи

— Когда собака хочет отгрызть у вас нос, что вы считаете более правильным: быстро отдернуть голову или, напротив, сунуть нос ей в пасть?

И внезапно он широко разинул рот, оскалил зубы и, шагнув к полковнику, щелкнул зубами у него перед носом. Все это было проделано с такой быстротой, что Ромбич в ужасе отшатнулся и ухватился руками за стол, не зная толком, что предпринять: вызвать «скорую помощь», посмеяться хорошей шутке или обидеться? А Кноте опять был совершенно спокоен.

— Оказывается, в повседневной жизни вы, полковник, реагируете на все совершенно нормально. Так

почему же на карте вы заткнули эти дивизии псу в пасть?

— Извините, генерал, но такое сравнение…

— Самое точное. Прошу убедиться: наверху, в Восточной Пруссии, и там, под Пило-Злотовом, — верхняя челюсть, с весьма острыми зубами! А внизу, из-под Ополя, торчат не зубы, а настоящие клыки! Тут и без всякой философии ясно — весь их план как на ладони. Р-раз! И конец.

— А что бы вы посоветовали, генерал?

— Убрать нос! И как можно быстрее!

— Линия Вислы? Мы это учитываем.

— Но когда? На рождество Христово?

— Это зависит… Мы будем защищать каждую пядь нашей земли. Потом, постепенно…

— Полковник, нос нужно вытащить у пса из пасти до того, как он щелкнет зубами. Как вы думаете вывести армии «Познань» и «Торунь», ваши резервы, ваш удар на Берлин? Через две недели немцы из-под Ополя будут уже под Варшавой…

— Ну что вы, генерал, не надо преувеличивать! Почти триста километров…

— Ну, через двадцать дней. Вы говорите, что армия «Познань» ударит с тыла? Допустим. Ну и что с того?

— Как что с того? Сколько великих сражений в мире было выиграно ударами с тыла? Канны, Ватерлоо…

— При условии численного перевеса. А под Варшавой на двадцатый день войны окажется тринадцать с лишним немецких дивизий против двенадцати-пятнадцати наших, к тому же изрядно потрепанных. Не говоря уже о танках и авиации…

Ромбич окончательно выбился из сил. Ему не хотелось слушать болтовню Кноте, а тем более полемизировать с ним. Эти аргументы он уже не раз слышал, особенно в марте, но тогда можно было их опровергнуть без особых усилий. Без особых усилий и так легко, что потом их уже почти не выдвигали. Может быть, оттого, что Ромбич месяца три не слышал подобных рассуждений, а может, потому, что он вдруг почувствовал ужасную усталость, но сейчас он решительно не знал, как их парировать.

И вот почти автоматически, скорее из чисто спортивного интереса, он начал:

— Прошу не забывать о резервах Верховного главнокомандующего. Их можно перебросить на северо-запад, на соединение с армией «Познань», в районе Петрокова и Лодзи, по трупам немцев, тех самых немцев, которые придут из-под Ополя. От этих собачьих зубов, генерал, можно не только удирать, их можно и выбить.

— Где же резервы? Сколько дивизий?

— Район Кельцы — Коньское — Радом. За стыком армий «Лодзь» и «Краков». Восемь крупных соединений, в том числе бронетанковая бригада. Прошу вас, вот диспозиция этих частей со сроками их боевой готовности.

Кноте взял листок и принялся читать, едва слушая Ромбича.

— К тому же мы хотим влить в состав оперативной группы «Любуш» еще две дивизии, дислоцированные на юге, и передвинуть всю группу в район Влощова — Пшедбуж…

— Да, конечно. — Кноте бросил листок на стол. —

Конечно. Ведь эта огромная резервная армия будет готова лишь через десять дней после мобилизации.

— Да. Группа «Любуш» будет ее прикрывать…

— Значит, вы хотите бросить ее на пути немецкого наступления, без оперативной связи с армией «Лодзь», так сказать, с учетом того, что она будет разгромлена в первые же дни войны? Очень интересно. Это и не резерв, и не первая линия, а что-то совершенно оригинальное.

Ромбича охватило бешенство — та неистовая ярость, когда нельзя уже кричать, когда мало даже дать по морде и остается только одно — схватить за горло и душить, да так, чтобы пальцы побелели… Кноте, должно быть, заметил странную искру в глазах Ромбича и пренебрежительно пожал плечами:

— Генерал Стахевич говорил, что мне предлагают как раз резервную группу. Прошу уведомить генерала, что после ознакомления с ситуацией…

— Понимаю, генерал, — прошипел Ромбич. — Ознакомившись с обстановкой, вы не имеете желания…

— Так точно. — Кноте глянул прямо в глаза Ромбичу. — Положение и так тяжелое, зачем же мне его еще ухудшать? Поищите других простаков.

— Я немедленно доложу Верховному главнокомандующему, генерал, о вашем мнении относительно оперативного плана и о ваших… гм… общих воззрениях.

Кноте ничего не ответил, повернулся и ушел, бросив у дверей невнятное «прощайте». Не дожидаясь, пока двери закроются, Ромбич стукнул кулаком по столу, схватил брошенный Кноте листок, смял его и швырнул на пол, бумажка закатилась под стол.

Вошел адъютант.

— Звонит министр Бурда-Ожельский, просит начальника штаба.

— Скажите, что его нет. Чего еще ему надо?

— Слушаюсь. Кроме того, ждет капитан Слизовский.

— Пусть ждет.

Ромбич дважды обошел кабинет. Аргументы! Где те аргументы, которыми он тогда, в марте и апреле, с такой легкостью громил оппонентов?

Он остановился у карты. Голубые флажки бесстрастно торчали тремя большими группами, а красные, как штакетник ограды, правильными, только более редкими рядами повторяли почти все изгибы желтой линии границы.

Снова вошел адъютант.

— Министр передал для генерала краткую телефонограмму.

— Давайте!

— Капитан Слизовский…

— Пусть подождет!

На узкой полоске бумаги было написано: «Напоминаю о Фридеберге. Старый, стреляный воробей, не хуже других преданный, мечтает о передовой. Казик».

Ага, значит, за Фридебергом скрывается Бурда! У Ромбича сразу стало легче на душе. Удачно попал этот очаровательный Казик! Ромбич схватил телефонограмму, чиркнул спичкой, спалил бумажку, старательно перемешал пепел. Но разрядки этой хватило ненадолго. Выходит, Бурда сумел настрополить и Каспшицкого и Стахевича, обоих начальников Ромбича? Эх, не удалось ему тогда добить Казика скандальной историей «Пекары — Полония». Придется пережить и эту неприятность, а у него их и так немало. Только бы не думать, только бы отодвинуть все эти неурядицы и неприятности, а они, словно вороны, слетаются стаями. Тут он вспомнил о Слизовском, подошел к карте, задернул штору, сел за письменный стол и велел пригласить капитана.