Сентябрь
Шрифт:
— Вперед! — кричит Маркевич. И так, словно они до сих пор играли в прятки, солдаты, после того как их нащупали ракетами, больше не ищут укрытия, а бегут во всю прыть.
Они высыпали на поляну, Маркевич видит их каски, надвинутые на глаза, видит раскрытые рты, стиснутые в руках винтовки, продолговатые блики на начищенных до блеска плоских штыках.
Солдаты опережают его, теперь они движутся уже не гуськом, а толпой. Они кричат, только слов не слышно: на поляне открыли беспорядочный огонь. Затрясся пулемет, сзади, в лесу, рвались мины.
Маркевич сразу приободрился. Он понял: немцы бьют в лес, не успели протереть глаза, не видят,
Кусты орешника секли лица солдат. Когда удавалось, обходили их стороной, а когда нельзя было, прыгали вперед, ломая ветки, калеча руки, заслоняя глаза свободной рукой и крепко держа в другой винтовку. А там, между двумя кустами, чернеет что-то вроде столба, и вот он сгибается и падает, опрокинутый штыком.
Еще пятьдесят метров — и преградой уже служат не кусты, а скопище машин. Ровные ряды, открывшиеся им при вспышках ракет, какие-то грузовики, какие-то танки, нет, и не грузовики, и не танки, а морды орудий, их заткнули кляпами от ночной росы.
Крики, беготня возле машин:
— Schneller! Schneller! [79]
Вот рявкнул мотор, медленно дернулась железная глыба. «Танки! Танки!» — понимает Маркевич и не чувствует страха, привычного уже страха, который преследовал его с памятного, далекого утра.
79
Скорее! Скорее! (нем.)
Они напали на еще сонный лагерь гитлеровской моторизованной части. Немцы метались между танками, грузовиками, тягачами, орудиями, санитарными машинами. Передние ряды с перепугу не сообразили, что их атакует совсем маленькая группка солдат. Бомбардиры и канониры, шоферы, наводчики, радиотелеграфисты и механики, не надеясь на свои орудия, убегали на четвереньках, уползали, как дождевые черви, между колесами, шасси, гусеницами, визжали и умирали под ударами прикладов, продырявленные и исколотые штыками. Сзади поднялась суматоха, летели слова команды. Когда рота Маркевича пробилась через первый ряд машин, из второго ударили выстрелы.
Но и там бушевала паника. Немцы забыли о ракетах. В темноте, разрываемой короткими выдохами красноватых выстрелов и белыми вспышками ручных гранат, несколько десятков человек, пьяных яростью боя, пробивалось вперед, к опушке другого леса.
Вероятно, они в конце концов погибли бы, если бы не третий ряд немецких машин. Танкистам хватило времени на то, чтобы включить моторы и сесть за рычаги управления. Но не хватило времени и хладнокровия для того, чтобы объезжать по очереди. Десяток танков одновременно рванулись с места, танки толкали грузовики и расшвыряли, как кегли, орудия. Запертые в стальных коробках, танкисты не слышали предсмертных криков своих же солдат, раздавленных гусеницами. Танки поворачивали вправо и влево, расчищая дорогу для бегства, наконец устремились вперед, круша грузовики, орудия, сминая палатки, ящики с пивом, ящики с боеприпасами.
В панике отступающие танки не только смяли обороняющуюся линию немцев, но и заразили страхом оставшихся. Теперь уже не было боя, была погоня, солдаты Маркевича кололи штыками в окопах дрыгавших ногами гитлеровцев, били стекла в машинах, прокалывали покрышки, ломали приборы. Слева
В горячке, не помня себя от возбуждения, Маркевич расстрелял все патроны, потом взобрался на поломанную машину, потом побежал вслед за удаляющимся танком, что-то кричал, грозил кулаками. Потом постепенно пришел в себя и остановился.
Бой угасал. Еще кое-где слышались крики, где-то подальше что-то горело, мелькали черные силуэты, размахивая винтовками. Здесь было тише.
Его рота! Одна! Подхлестнутый этой мыслью, Маркевич кинулся назад. И возле развесистого куста столкнулся, с бегущим человеком.
Они упали на холодную землю. Маркевич не сразу понял, в чем дело, он даже крикнул:
— Осторожнее, разиня!
В тот же момент мокрая от пота рука зажала ему рот.
Гитлеровец был выше ростом, моложе, сильнее. Не отрывая руки от рта Маркевича, он другой рукой стиснул его шею — взял его в скобки, как когда-то говорили в школе. Маркевич рванулся, попытался высвободить голову. Горячая кровь прилила к его лицу, шея горела так, будто ее прижгли; немец нажимал все сильнее.
Теперь перед глазами Маркевича был уже не мрак, а сверкали тысячи искр. Он отчаянно размахивал руками, стараясь как-нибудь ухватить придавившую его тушу. Но в голове у него шумело, дыхания не хватало — только искры в глазах и обрывки мыслей, а может, и целые картины.
Конец, смерть. Они сильнее. У них танки, а если не танки, то самолеты, а если не самолеты, то орудия, пулеметы, даже эти ручищи, огромные, как сковороды, мокрые, тяжелые, воняющие железом ручищи.
Он все-таки поднялся, дернул головой — все напрасно. Теперь мелькают картины, такие навязчивые и торопливые, словно им известно, что времени нет, что остались считанные секунды на то, чтобы их разглядеть. Танки, лицо капитана Потаялло, далекая девушка из Красного. Пальцы у него беспомощно сжимались и разжимались. Немец сопел, придавил Маркевича к земле, отпустил его голову, уперся коленом в грудь, обеими руками крепко вцепился в горло.
Перед глазами Маркевича возникла еще одна картина: труба сожженной хаты, женщина, готовящая на очаге пищу, дети у ее подола. Эта картина промелькнула быстро, как искра, и словно искра пробежала по нему — Маркевич вдруг рванулся всем телом, вырвал голову и вскочил. Немец потерял равновесие, упал, уткнувшись носом в землю.
Сознание возвращается. Маркевич глотает холодный воздух. Немец поднялся с земли, он снова стоит рядом. Маркевич бьет немца кулаком в живот, в грудь, натыкается на что-то твердое, дергает какой-то железный предмет с острыми краями, поранив пальцы, срывает его и с размаху, как кастетом, бьет в висок наклонившегося над ним немца.
Немец тяжело валится на землю. У Маркевича гудит голова, шатаясь, он идет назад, к голосам, к свету.
— Дай огня, дай огня! — кричит кто-то.
Маркевичу почему-то кажется, что речь идет о куреве. Он шагает, мотая головой, как оглушенный. В десяти местах сразу вспыхивает веселое желтенькое пламя.
— Пан подпоручик! — Маркевича нагоняют два солдата. — А мы уже думали…
Цебуля первый замечает, что вид у подпоручика необычный, глаза блуждают, в кулаке он судорожно сжимает какой-то предмет. Маркевич, как послушный ребенок, протягивает руку, распрямляет затекшие пальцы. Горят машины, и при свете яркого пламени видны черный, зловещий крест на ладони Маркевича и кровь.