Сено-солома
Шрифт:
— Петя, пойдем на воздух, — сказала Инна Ивановна, коснувшись моего уха губами.
— Зачем? — спросил я.
— Жарко, — прошептала Инна, вкладывая в это слово много эмоций.
— Пойдем, — сказал я. — Только ненадолго. Мне нужно следить за порядком.
Мы вышли на улицу и сели на скамеечку под деревом. Мимо прошел какой-то тип, который нас внимательно осмотрел. Я подумал, что сейчас меня примут за кого-нибудь другого. Меня часто принимают за кого-то другого. От этого одни неприятности.
— Дети… —
— Кто? — спросил я.
— Все, — сказала Инна Ивановна. — У них совершенно не развиты чувства. Как-то все примитивно просто…
Я молчал, соображая, куда она клонит.
— Все-таки в наше время было не так… Правда?
Я не стал уточнять, какое время она имеет в виду. Поэтому на всякий случай кивнул. Инна Ивановна взяла мою ладонь и стала всматриваться. Не знаю, чего она там увидела в темноте.
— Много увлечений, — читала она по ладони. — Но серьезен. Энергичен. Сильная линия любви…
И она сделала многозначительную паузу. Не отпуская моей ладошки.
— Мне нравятся застенчивые мужчины, — сказала она.
С чего она взяла, что я застенчив? Что я не полез с нею сразу целоваться, что ли? А мне не хочется. Если бы хотелось, я бы полез.
Инна Ивановна готовилась продолжить наступление, но тут из клуба выскочил одуванчик Юра.
— Наших бьют! — крикнул он и помчался за подкреплением к нашему сараю.
Пришлось вернуться в зал. Хотя туда не очень хотелось.
Юра немного преувеличил. Наших еще не били. Просто человека три из местных стояли напротив Леши с глубокомысленным выражением на лице. Бить или не бить? Между ними и Лешей происходили какие-то дебаты. Обычно это тянется от двух до десяти минут, пока кто-нибудь, устав от бесперспективности разговора, не съездит оппоненту по уху. Нужно четко почувствовать этот момент. И бить первым. Иначе можно уже не успеть.
Я протолкался в круг вместе с Барабыкиной.
— Ну, чего? — спросил я.
— А ничего! — ответил один из оппонентов.
— Ты чего? — сказал я.
— А ты чего?
— А ничего! — сказал я.
Все это на полутонах. Разговор зашел в тупик. Никто ничего. Самый момент бить по уху. А танцы, между прочим, шли своим чередом. Публика только освободила место для возможной драки. Ринг, так сказать.
Барабыкина надвинулась на меня грудью и умоляюще произнесла:
— Петр Николаевич! Не надо! Не бейте их, я вас прошу. Они извинятся.
Оппоненты были озадачены. Во-первых, тем, что не они будут бить, а их будут бить. А во-вторых, они никак не могли взять в толк, за что нужно извиняться.
— Это за что же извиняться? — недоуменно спросили они.
— За бестактность! — заявила Барабыкина.
Местные хулиганы совсем завяли от такого интеллигентного разговора.
— Пошли, Генка, — сказал один. — Чего с ними связываться? Чокнутые какие-то.
В этот момент в зале
— Для работников охраны общественного порядка мы исполняем «Йеллоу ривер», — провозгласил мальчик со сцены.
И они завыли «Йеллоу ривер». Желтая река, в переводе.
Мордобоя не получилось. Хулиганы отвалили в недоумении. Лисоцкий прошелся по залу в повязке, очень довольный собой. Потом Лисоцкий снял повязку и пригласил Барабыкину. Он закружил ее, держа руку на отлете.
Я приглашал наших девушек в строгой очередности. Чтобы не дать им привыкнуть к амбалам. Каждой я шептал что-то нежное. Для профилактики. Только Тате я почему-то не мог шептать нежного. Стеснялся, что ли?
Все наши дружинники плясали. Только дядя Федя пристроился на стуле у стены и совершенно внезапно заснул. Под адский рев динамика. Видно, очень хотел спать.
Наплясавшись, мы разбудили дядю Федю и проводили девушек. Лисоцкий еще раньше исчез куда-то с Барабыкиной. Леша исчез с Элеонорой. Все-таки он достукается! Дядя Федя просто исчез.
Было три часа ночи. Фактически, уже утро.
Воскресные разговорчики
На следующий день, в воскресенье, мы отходили от танцев. За завтраком Лисоцкий был какой-то вялый. Он долго смотрел в кашу, шевеля ее ложкой, будто хотел там чего-то найти. Леша загадочно улыбался по поводу Элеоноры. Барабыкина смотрела на меня укоризненно. Тата была почему-то злая. Один дядя Федя был добрый. Он рассказывал, как мы вчера победили местных хулиганов.
После завтрака народ двинулся загорать и купаться. Кроме Леши с дядей Федей. Леша заступил дежурным на кухню. И они с дядей Федей принялись пилить дрова. Там же вертелся и Юра, который продолжал обхаживать повариху Веру.
Лисоцкий предложил мне сыграть в шахматы. Мы начали.
— Загадочный народ эти женщины, — сказал Лисоцкий, передвигая пешку.
— По-моему, не очень, — сказал я, передвигая свою.
— Вы еще не все понимаете. Простите, — сказал Лисоцкий, выводя слона.
— А что вы имеете в виду? — осторожно поинтересовался я, толкая еще одну пешку.
— Как вы относитесь к Инне Ивановне? — спросил Лисоцкий, делая ход конем.
— Как к старшему товарищу, — ответил я.
— А она, между прочим, вас любит, — сказал Лисоцкий, объявляя мне шах.
— Вы преувеличиваете, — парировал я, защищаясь слоном.
— Да, любит. Она мне сама вчера призналась, — сказал Лисоцкий, усиливая давление.
— Этого нам только не хватало, — пробормотал я.
— Вы с этим не шутите, — предупредил Лисоцкий.
— Какие уж тут шутки… — задумался я. — А как же ваша тактика? Как же борьба с влюбляемостью?