Семья
Шрифт:
В квартире тихо. Слышно лишь легкое посапывание Валентина, да иногда маленький Мишка зачмокает губами во сне. И за окном, во всем зимнем поселке, тихо-тихо: не слышится из-за двойных рам привычный шум работающих механизмов шахты.
Замер зимний поселок. Вспыхивает и искрится от света окон свежевыпавший снег, он режет глаза женщине, идущей по улице поселка неторопливым, старческим шагом.
Женщина останавливается, оглядывается вокруг, присматривается к домам и снова идет дальше. Вот она подошла к дому, где живет Валентин, постояла с минуту, присматриваясь,
— Кто?
— Галя... Это я...
— Мама!
Дверь быстро распахнулась, и Нина Павловна очутилась в объятиях дочери.
— Мама, мама! Родная моя! Как ты знала, что я только что о тебе думала? Мамочка...
— Ну, ну... Пойдем-ка лучше в комнату, а то еще простудишься.
В комнате Галина снова прижалась к матери, радостно всхлипывая. Нине Павловне она чем-то на миг напомнила ту беспомощную девочку, какой была Галина в детстве, когда у нее что-нибудь не ладилось. Уязвленное самолюбие и упрямство мешало тогда дочурке прямо сказать матери о неудаче, она избегала подбадривающего материнского взгляда, но Нина Павловна и без этого знала все и ждала, когда дочь подойдет, наконец, к ней уткнется в материнские колени и всхлипнет: «Не могу...» Своенравная была в те годы дочь.
«А сейчас все ли хорошо у них?» — подумала Нина Павловна, поглаживая дочь по волосам. Чуяло материнское сердце что-то неладное.
Немного поздней, посмотрев спящего внука и одобрительно приглядываясь к чистоте и порядку в квартире, Нина Павловна спросила:
— Не ссоритесь с Валентином?
Галина смущенно опустила голову, покраснев от внимательного и понимающего взгляда матери.
— Немного... — прошептала она, не поднимая головы.
— Ну, а из-за чего?
— Долго рассказывать, мама... Оба мы виноваты... Все так запуталось, что не пойму, о чем и рассказывать,
— А ты не торопись, — потихоньку рассказывай.
— Может, не надо, мама? — умоляюще произнесла Галина.
— Трудно? Ну что же, не надо. Я и так вижу, что серьезное у вас что-то... По тебе вижу: исхудала вся, никогда еще такой не была. У Вани, когда сюда ехала, все спрашивала, изменилась Галя-то или нет. А он только одно говорит: «Приедешь — увидишь».
И Нина Павловна незаметно перевела разговор на свою поездку, потом стала рассказывать о школе, о :своих «чертенятах», как она с большой любовью называла бойких, непоседливых учеников-«первоклашек». А Галина глядела и не узнавала мать: так сильно изменилась она за четыре с лишним месяца! Прежде мягкие складки у рта обозначились резче, углубилась сетка морщин у глаз; темные раньше волосы, в которых лишь поблескивала седина, стали соломенно-бледными, а на висках — и совсем серебряными. Лишь глаза, умные, проницательные, не поддались времени, глядели ясно и живо. И как-то так получилось, что поддавшись обаянию теплого взгляда этих ясных глаз, Галина
— Любишь ты его? — внимательно посмотрела в глаза дочери Нина Павловна, когда та умолкла.
— Люблю, мама... И сильно люблю... — покраснела Галина. — Потому мне так и больно...
— А ты люби его так, чтобы душой это чувствовал он, чтобы видел. Тогда спокойней будет и ему, и тебе.
— Не умею я так, мама, — смущенно произнесла Галина. — В сердце у меня все им полно, а вот показать ему это я как-то стыжусь... Мне кажется, что он будет меньше любить, если я буду навязчивой.
Нина Павловна рассмеялась, притянула к себе дочь и погладила нежно по волосам.
— Будь такой, как подсказывает тебе сердце, но в сердце-то держи, что тебя любят. Сердится он, а ты думай: это любя, пройдет. Задумался о чем-нибудь — ты не фантазируй, что он грустит от скуки, а скажи себе: это пройдет, он скоро вспомнит обо мне. И так все время вспоминай, что он любит. Доверие хранит любовь, дочка.
Галина обняла мать и поцеловала ее в щеку, прошептав:
— Какая ты у меня умная, мама. Мне так не хватало этих слов. Если б не ты, я не знала бы, как быть дальше. А теперь знаю: мириться надо, и я первая сделаю это... Правда, мама?
— Конечно, Галя. А излишняя гордость в любви ни к чему.
Они проговорили до глубокой полночи.
15
Тамара долго звонила у дверей. Из квартиры доносились веселые голоса, потом кто-то приятным голосом запел о голубых глазах, и вдруг все смолкло.
Она снова позвонила. Лицо Лили, открывшей, наконец, дверь, выражало явный испуг, но при виде Тамары оно вмиг преобразилось.
— Томочка! Томка! — бросилась на шею подруге Лиля, радостно целуя ее. — Мы тебя каждый-каждый вечер вспоминаем!.. Понимаешь, папа с мамкой исчезли на всю ночь, я собрала компанию и вдруг — звонок... Ох, я перепугалась! А это, оказывается, ты! Ну, идем, идем...
Чем-то давним, уже забытым, пахнуло на Тамару когда она вошла в просторную гостиную. Блеск от люстры, зеркал, статуэток, яркая белизна скатерти, сервировка стола и заученная изысканность, с которой моментально подлетел к ней один из незнакомых молодых людей, все это ослепило, почти ошеломило ее, и сердце радостно защемило. «Да, да... — быстро подумала она. — Это оно, мое недавнее прошлое. Как это все хорошо!»
— Прошу вас! — бойко заговорил молодой человек, приглашая ее к столу.
— Оставь, Борька! — капризно отстранила его Лиля. — Она сядет рядом со мной. Томка, иди сюда, а то этот донжуан быстро тебя споит. Он у нас мастер по этой части.
За столом кто-то недвусмысленно хихикнул, но Борька даже и глазом не повел. Небрежно извинившись, он ушел к радиоле, достал из-за пазухи странные — как потом узнала Тамара, сделанные на рентгеновской пленке — пластинки, и песня о голубых глазах, прерванная приходом Тамары, снова зазвучала в комнате.