Семья
Шрифт:
— Ну что ж, продолжим разговор, Иван Павлович, — заговорил Шалин, когда они снова пошли вместе. — И закончим его сегодня, чтобы уже никогда не возвращаться.
— Какой ты все же нетерпеливый и упрямый, Семен Платонович, — миролюбиво отмахивается Клубенцов. — Обязательно тебе надо к какой-то точке подойти... Ну, погорячился я, так ты же поймешь.
— Я понял. Но в таком случае и ты должен понять меня... — Шалин искоса глянул на Клубенцова. — Неужели ты думаешь, что сможешь один из прорыва шахту
— Ну, это ты ерунду городишь, Семен Платонович.
— Не ерунду, а так получается, — усмехнулся Шалин. — Ко мне уже два инженера приходили, не нравится им твоя македонщина.
Шалин ждал, что Иван Павлович обидится, но Клубенцов лишь тихо сказал:
— Не люблю я тех, кто плохо работает. Деньги народные исправно получают за инженерский диплом, а на шахте — от и до... И в деле-то они так себе, как телята. Ты, вижу, в работу вцепишься крепко, перед тобой я виноват, а их или заставлю уважать труд, или...
— Или?
— Ну что ты пристал? — неожиданно засмеялся Иван Павлович. — Видишь, дочка тебя уже встречает? Ну, приходи быстрей на шахту.
И пошел независимой, легкой походкой к своему дому.
«Как-то придется мне сработаться с этим егозистым и ершистым человеком? А понять нам друг друга надо, обязательно надо», — подумал Семен Платонович, наблюдая, как шагает по улице Клубенцов.
11
Ефим почесал в раздумье нос, осветил лампой широкий зев старого штрека и покачал головой. Он только что отработал смену. Вся бригада уже вышла на-гора, а Ефим, незаметно отстав от товарищей, заглянул в этот уже несколько лет заброшенный штрек. В мозгу его всю смену колом сидела думка: «Значит, за одну стойку заплатят трешницу. Подзаработать можно. Хорошо придумал начальник шахты — использовать лес из старых лав. Нашему брату, шахтеру, снова есть где отхватить сотнягу, вторую...»
Ефим подошел к ближней стойке и оглянулся. Он знал, что здесь стойки выбивать еще нельзя, но кто узнает, где добыта лесина? Чай, метки-то на ней нет.
Горлянкин ударил топором по стойке и вдруг вздрогнул: из темноты штрека к нему подплывал, покачиваясь, огонек... Кто-то шел. Ефим медленно зашагал навстречу.
— Здорово, Горлянкин! Тоже промышлять идешь?
Худенький горняк сбросил с плеч стойку и вытер с лица грязный пот.
— Малость надо побаловаться, — усмехнулся Ефим, тоже останавливаясь. Он знал горняка, это был крепильщик Кнычев, работавший прежде в смене отца.
— Далеконько лазить приходится, — вздохнул Кнычев, — кабы поближе где, так за пару часов штук двадцать-тридцать стоек можно насобирать.
—
— Дельно придумал! — обрадовался Кнычев. — Давай-ка пригоним «козу», а? Я уже там кое-что навыбивал, можно отвезти.
— Гони... Я пока повыбиваю... — лениво отозвался Ефим, прикинув, что за время, пока Кнычев ходит за «козой», он приберет к рукам с десяток запретных стоек.
Они разошлись в разные стороны. Не прошел Ефим а десятка метров по уклону, как свет его лампы, словно мышонок, скользнул по небольшому штабелю стоек. Концы их были в свежей углистой глине. «Кнычев много уже, черт, насобирал, — с завистью подумал Ефим. — Парочку, пожалуй, можно утянуть».
Ефим вскоре наткнулся на несколько трухлявых, отживших свой век стоек и перетаскал их в кучу Кнычева, забрав оттуда годные лесины. Затем вырубил с десяток стоек в разных концах штрека. Рубил, а сам озирался: стойки были из числа тех, за которые начальство, если бы узнало, по голове не погладило.
Позднее, когда вместе с Кнычевым перевезли добытый крепеж в ярко освещенный штрек, Ефим добродушно посмеялся над своим напарником, который изумленно твердил, ползая около трухлявых стоек;
— Откуда эта дрянь?! Кажись, все лесины проверил... Эк, меня угораздило! Как глаза черт выткнул.
— Домой утащи, на дровишки сгодятся, — ехидно посмеиваясь, посоветовал Ефим.
— А ты, тоже хорош! — вскипел Кнычев. — Нет, чтобы упредить меня, что дерьмо везем, туда же — ощерился.
— Мне-то какое дело до твоего трухла? — усмехнулся Ефим. — Ты деньги себе в карман положишь, а я доглядывай за тебя? Ищи дурака.
— Эх, ты, — выругался Кнычев, презрительно меряя взглядом Ефима, — весь в батю, его семя.
Ефим, посвистывая, пошел разыскивать горного мастера, чтобы сдать лес.
Довольный, веселый вышел он на-гора. В бане мылись уже лишь одиночки. Ефим влез в парную и раскрутил вентиль. В душную комнату с шипеньем пополз горячий воздух. «Благодать», — растянулся Ефим на полке.
С какой-то особой легкостью шла сейчас жизнь у него. В доме он — хозяин, на работе им довольны, не было еще случая, чтобы его пай остался недобранным. Недобрать пай — это значит просверлить себе в кармане дырку, через которую утекают деньги.
— Ты чего развалился, барин? Один, а вентиль на всю раскрутил... — с шумом ворвался в парную кочегар. — Закручивай сейчас же!
— Не волновайтесь, гражданин, — насмешливо ответил с полки Ефим. — Положено тебе подбрасывать в топочки уголек, вот и орудуй... Да не жалей, горе луковое, чай, не свое, а государственное жгешь.