Семья
Шрифт:
— Над долиной благовонной
Томный запах роз...
Соловей тебе влюбленный
Счастие принес...
Появилась и картинка — мелькнула тонкая голая рука, пролетела справа налево и слева направо, Маришка мыла окно и пела. В ее голосе звенела неистребимая радость. И опять взгляд был — снизу вверх, словно человек, лежащий на низкой постели, смотрит на девушку, моющую окно в его комнате. Смотрит и молчит, потому что сказать нечего, сознание туманится, наплывают странные ощущения: будто комната чужая, и запахи чужие, и
— Ребята хотели сделать альбом на стихи Блока, — сказала Джимми. — И этот снимок как раз был бы для обложки. Но… но не сбылось…
— Да, — отвечая своим мыслям, пробормотал Мерлин.
И тут Джимми схватила его за руку.
— Ты вспомнил?
Мерлин посмотрел на нее с великим недоумением.
— Что я вспомнил?
— Песню? И все?
— Песню вспомнил.
— Ясно… Пойдем, поможем ребятам.
В помощи никто не нуждался — уже были готовы четыре бумажных балахона, размалеванные, с налепленными фотографиями, а Нюшель, Маруся и Ян просто устали смеяться.
Пришел Лев Кириллович, принес наброски сценария новой игры, Джимми усадила его за стол, туда же позвала и Мерлина.
— Эта база отдыха нас еще не раз выручит, — сказала она. — Слушай, Мерлин, а чего ты тогда забрался на базу? Я место для игры высматривала, а ты?
Она впервые заговорила о той встрече в лесу, у мостков.
Мерлин не хотел при Льве Кирилловиче объяснять ей, что значат для него лес и свобода. Но и назвать эту вылазку прогулкой он тоже не мог — ничего себе прогулочка…
— Ну, забрел… — туманно ответил он.
— Ноги сами привели? — подсказала Джимми, но это не было шуткой.
— Вроде того.
И тогда она резко сменила тему.
— Лев Кириллович, надо что-то придумать. Я, похоже, осенью уеду в Иркутск.
Старик, видимо, знал, что означает эта поездка.
— Это правильно. Я бы сказал — давно пора.
— Сама знаю. Нужно кому-то передать обе фирмы. Все-таки, клиентура, наработки… нехорошо, чтобы все это пропало…
— Раз ты со мной об этом заговорила — значит, меня наметила? — спросил Лев Кириллович.
— Почему бы нет?
— Джиммочка, душенька, я — исполнитель. Тут уж скорее Клашка подойдет, он прирожденный организатор.
— Клашка в первый же месяц так запутает документацию, что всю жизнь будет прятаться от налоговой…
— А я думаю, что справится. Начни его учить всерьез…
— Лев Кириллович, я устала всех учить, — призналась Джимми. — Я просто устала. Я заигралась. И я хочу уехать. Хочу, чтобы у меня все было, как в нормальной семье! Понимаете? Если еще не поздно! Хочу никогда больше не решать идиотских проблем!
— Опять же — давно пора.
Мерлин вскочил и вышел. Он не желал слушать, как Джимми будет жить в Иркутске с Марком.
Он не хотел думать, что она станет чьей-то женой и каждый вечер будет раздеваться для этого человека. Ему было хорошо
— Ты чего? — спросил Волчище.
— Ничего!
Мерлин выскочил на улицу, хотел было удрать домой — но злость пропала, и он нашел оправдание своему побегу — принес в офис большой фуфырь пива.
Видимо, кто-то подслушал беседу Джимми с Львом Кирилловичем — Катя, флористка, и Нюшель обсуждали будущую Джиммину свадьбу.
— А что? Он ее давно любит, давно в Сибирь зовет, — говорила Катя, которая была знакома с Джимми уже лет десять. — Она туда к нему ездила, но ты же ее знаешь, ей никто не может угодить, она всех сравнивает с Владом… А Влада уже давно на свете нет…
— Может, однолюбка? Это бывает.
— Она тогда еще совсем девчонкой была. Вот такая заноза… И ведь любит Марка, а сама себе не хочет признаться, что любит.
— Не любит. Я их видела вместе, — уверенно сказала Нюшель. — Точно — не любит.
— Что ты понимаешь… Влад был из той компании…
Мерлин понял — «Беги-город» доживает последние месяцы. И даже если Джимми найдет другого хозяина — все равно прежнего «Беги-города» уже не получится. Она несколько лет была душой суматошной фирмы, она, носясь по городу на байке и лазая по крышам, продлила молодость, насколько это вообще было возможно, а теперь хочет жить так, как ровесницы, которые растят детей и кормят мужей борщами…
Мысль, не положенная Мерлину по возрасту, родилась и даже обросла словами: избавиться от молодости, похоронить ее вместе с давней любовью, стать наконец женщиной, оставить в прошлом несчастливую девчонку, другого способа нет — только Марк…
Но мысль взрослого человека недолго продержалась в семнадцатилетней голове — Мерлин уловил только, что было озарение, было понимание — и ускользнуло.
На душе вдруг стало пасмурно — хотя за окном светило солнце и вопили птицы. Марк отнимал — не у Мерлина одного, нет, у всех отнимал! — хозяйку веселого и шального дела. Нельзя было ее уступать, а как удержать — Мерлин не знал.
Вечером предстояла игра, и Джимми разогнала всех, чтобы отдохнули и хоть немного поспали.
— Если хочешь, я довезу тебя до дома, — предложила она. — Ты ведь на Красногвардейской живешь?
— Да.
— У меня и второй шлем есть.
Мерлин был недогадлив — и не заметил, что Джимми остановила байк возле его дома, даже не спросив об адресе.
— Это еще довоенный дом? — поинтересовалась она.
— Ага. По-моему, дореволюционный.
— А отопление какое?
— Печку топим.