Семья
Шрифт:
Дима принципиально не разговаривал с пассажирами ни о чем, кроме денег и маршрута.
– Встречаешь кого-то? Или уезжаешь? – зачем-то спросил, уже подъезжая к вокзалу. Немного более фамильярно, чем собирался.
– Уезжаю. Домой, в Ростов-на-Дону.
Дима вцепился в руль и затормозил в нескольких сантиметрах от ехавшей впереди “Волги”.
– Приехали, – выдохнул он, – денег не надо.
– Правда? – счастливо улыбнулась Рыжая и вдруг обняла Диму, прижалась всем телом, обдав своим пронзительным, сладким запахом. – А вы приезжайте к нам, в Ростов-на-Дону!
– Может,
– Конечно! Ручка есть?
– Ручка есть. Но нет бумажки… – испуганно сообщил Дима.
– Да ничего, давайте ручку, я вам на обратной стороне билета напишу.
– Билета? – тупо повторил Дима. – А как же вы доедете? До Ростова-то, на-Дону?
– Да этому билету уже месяца два, – снова улыбнулась Рыжая.
Быстро нацарапала номер, аккуратно свернула билет вчетверо и просунула его в Димину влажную пятерню. На пару секунд задержала свою руку на его руке. Потом наклонилась прямо к его уху; рыжая прядь щекотно скользнула по Диминой щеке:
– Приезжайте, не пожалеете.
– А что, и приеду! – неуклюже подмигнул ей Дима на прощание.
Еще с полчаса поколесил по городу, но клев закончился. Дима двинулся в сторону дома, к “Аэропорту”, метр за метром протискиваясь вперед по парализованной Ленинградке, привычно мучая ногой сцепление. В машине стойко воняло бензином, сухим горелым ветерком из обогревателя и едва ощутимо – сладкими духами Рыжей.
А что? Он вернется на Курский, поставит где-нибудь машину, купит билет на ближайший же поезд и махнет в Ростов-на-Дону. Прямо сейчас. На уик-энд. Почему бы нет? Жене позвонит, наплетет чего-нибудь.
– …верхняя полка. Отправление в 18.45, прибытие в 14.32, –совершенно убитым голосом сообщила кассирша. – Берете?
– Беру.
Сердце оглушительно стучало в ушах, частыми счастливыми судорогами толкалось в горле, нетерпеливо подергивало за кончики пальцев. Дима рывком закатал рукав, чтобы взглянуть на часы, неловко толкнул кого-то в очереди.
Часов на руке не было. Денег тоже: кошелек бесследно исчез из внутреннего кармана куртки. И ручка. Чуть не плача, Дима развернул билет с телефоном Рыжей: “123456. Придурок”.
– Мужчина, вы берете билет? – взвыла кассирша.
Дима молча отошел от кассы.
У нее никогда не было ни прыщей, ни ушибов, ни царапин, ни аллергической сыпи.
От нее никогда не пахло потом. Или вообще чем-то человеческим. Только лаком, или жидкостью для снятия лака, или шампунем, дезодорантом, стиральным порошком, кремом, гелем. Средством для мытья посуды. “Орбитом” без сахара. Иногда даже резиной. Иногда даже палеными проводами. Но не потом. Не поношенной женской домашней кофтой.
От новой одежды она забывала отпарывать ценники и ярлычки. Так и ходила неделями, пока Дима не сдирал их раздраженно сам.
Что его жена и тесть – не жулики, Дима понял уже после нескольких дней семейной жизни. Потом появились другие версии – оборотни, роботы, инопланетяне, – но тоже были
Родственники отбрасывали совершенно нормальную, темно-серую тень. Дима был вынужден это признать: проверял много раз.
И, кажется, на их телах не было подходящих отверстий, куда можно было бы вставить ключик.
Но о чем они шептались, когда он был в другой комнате, Дима не знал.
Билет с “телефоном” Дима спрятал в машине. Почти каждый день, перед тем как идти домой, он вытаскивал его из бардачка и внимательно рассматривал. Сначала читал надпись “придурок”, несколько раз. Потом переворачивал обратной стороной и читал: “Поезд № 99/100 “Атаман Платонов”, 4 ноября, Москва – Ростов-на-Дону, отправление 18.45, прибытие 14.32, Лошадкин”. Это был его билет – обратный, тот, что исчез вместе с бумажником два месяца назад по дороге в Москву.
Накануне Нового года Геннадий Ильич доказал свою целиком и полностью земную природу. Он умер. Продемонстрировав чисто человеческую уязвимость и беспомощность.
Он умер как раз по дороге к ним. Чтобы немного срезать, Геннадий Ильич пробирался под окнами. Острый ледяной сталактит провисел, присосавшись к крыше, больше месяца и уже много раз начинал таять, сочась ледяными каплями, и много раз застывал вновь – пока наконец не дождался именно этой оттепели и именно этого прохожего. Чтобы проломить ему череп и полностью растаять уже там, внутри, в остатках человеческого тепла.
Лиза плакала тяжело, много дней, много ночей, и мелко-мелко дрожала, засыпая, и стонала во сне. Она еще больше похудела, лицо опухло, лак осыпался с ногтей неаккуратными ломтиками. Ее одежда и волосы пахли теперь сигаретным дымом. Она иногда забывала мыть голову. И больше не мазала кремом лицо.
Как-то ночью Дима обнял ее. В первый раз. Она посмотрела на него немного испуганно, но через секунду придвинулась, ткнулась ему в грудь мокрым горячим ртом и перестала дрожать.
По утрам Дима стал сам гулять с Глашей: Лиза не могла проснуться.
Потом возвращался, обнимал ее, сонную, почти родную, гладил по голове, целовал красные измученные глаза. Иногда она улыбалась сквозь сон.
Однажды утром она посмотрела на него, как-то затравленно и тоскливо, и сказала:
– Сделай мне ребенка. Пожалуйста, сделай мне ребенка.
У нее было немного опухшее от сна лицо. Тоже какое-то детское.
Дима почувствовал, что у него странно дрожат руки. Он расстегнул рубашку и глупо сказал:
– Сейчас, сейчас сделаю.
***
Память так и не вернулась. Но память была ему больше не нужна. Свою незнакомую, странную женщину с длинными худыми ногами, с круглым животом, с новой короткой стрижкой (волосы плохо лежали из-за беременности: пришлось отрезать) он любил недавно, и у этой любви еще не было прошлого. Разве что совсем коротенькое: семь месяцев – чтобы привыкнуть, приноровиться, узнать, что ей нравится, а что нет; чтобы послушать, “как он там толкается”; чтобы каждый день покупать полную сумку мандаринов.