Семья Рэдли
Шрифт:
Фотография
Это всего лишь фотография.
Застывший момент из прошлого.
Вещь, которую можно потрогать, которая была сделана раньше, чем появились цифровые фотоаппараты, и которую она так и не отважилась отсканировать и сохранить в компьютере. На обратной стороне карандашом написано: «Париж, 1992». Как будто это нужно было записывать. Лучше бы этого снимка вообще не существовало, лучше бы они не просили того бедного, ничего не подозревающего прохожего сфотографировать их. Но фотография есть, и она не в силах ни порвать, ни сжечь ее, даже не смотреть на нее не может себя заставить, как ни старается.
Потому
Тот, кто ее обратил.
Его неотразимая улыбка, озарившая ночь, которую ей никогда не забыть. И рядом она, хохочущая, такая счастливая и беззаботная, что сама себя не узнает. Стоит на Монмартре, в мини-юбке, с кроваво-красными губами. В девичьих глазах сверкает угроза.
— Дура ненормальная, — говорит она себе прежней, но думает другое.
«Я могла бы до сих пор быть такой же красивой, если б захотела. Ну, почти такой же. Могла бы быть до сих пор счастлива».
Картинка выцвела от времени и высокой температуры в тайнике, но своего жуткого, пьянящего воздействия не утратила.
— Возьми себя в руки.
Она кладет фотографию на место. Случайно задев локтем водонагреватель, она не отдергивает руку, наоборот, прижимает. Нагреватель горячий, но она предпочла бы, чтоб он был еще горячее. Чтобы остался ожог, чтобы боль помогла ей забыть восхитительный вкус, от которого так давно пришлось отречься.
Она собирается с силами и спускается вниз.
Через деревянные жалюзи окна, выходящего на улицу, она наблюдает за тем, как мусорщик подходит к их мусорному баку. Но не берет его. По крайней мере, не сразу. Он открывает крышку, надрывает один из черных пакетов и смотрит, что там.
Коллега что-то кричит ему, тот закрывает бак и катит его к грузовику.
Поднимает, наклоняет и высыпает.
Мусорщик смотрит на дом. Он видит, что хозяйка подглядывает за ним, и сверлит ее немигающим взглядом. Стоит и не отводит глаз.
Хелен отходит от окна, через минуту она слышит, как грузовик фыркает, отъезжая к следующему дому, и вздыхает с облегчением.
Фауст
Уроки немецкого проходят в просторном старом классе с восемью люминесцентными лампами, висящими под высоким потолком. Две лампы мерцают, то зажигаясь, то погасая, что не идет на пользу Роуэновой голове.
Он сидит в самом конце класса, вжавшись в стул, а миссис Зибен читает «Фауста» Гёте в своей обычной театральной манере.
— Welch Schauspiel!— декламирует она, сжимая пальцы, как будто приготовила что-то очень вкусное. — Aber ach, ein Schauspiel nur!
Она поднимает взгляд на лишенные всякого выражения лица семнадцатилетних подростков.
— Что означает «Schauspiel»? Кто-нибудь знает?
Пьеса.Роуэну это слово знакомо, но он не поднимает руку, так как не осмеливается по собственной воле говорить на весь класс, особенно когда среди учеников сидит Ева Коупленд.
— Кто-нибудь знает? Знает?
Задавая вопрос, учительница задирает нос, словно мышь, почуявшая сыр. А сегодня она голодная.
— Ну, разделите это существительное на части. Shauи Spiel. «Зрелище» и «игра». Это постановка. Пьеса. Которая идет в театре. Гёте критиковал фальшивость мира. «Какая пьеса! Но ach— увы — это не более чем
Роуэн видит, что все обернулись к нему. Весь класс вытянул шеи, чтобы поглумиться над молодым человеком, застывшим от ужаса перед необходимостью читать вслух. Одна только Ева продолжает смотреть в книгу, пытаясь, наверное, хоть как-то облегчить его смущение, которое она уже видела на прошлой неделе на уроке английского, когда ему пришлось читать слова Отелло, тогда как она была Дездемоной. («М-м-мне в глаза глядите! — бурчал юноша, глядя в учебник. — С-с-смотрите прямо». [2] )
2
Перевод А. Радловой.
— Zwei Seelen, — начинает Роуэн и слышит сдавленный смешок. С этого момента его голос начинает существовать как бы сам по себе, впервые за сегодняшний день ему совсем не хочется спать, но ничего приятного в этом нет. Роуэн насторожен, как укротитель львов или напуганный скалолаз, он чувствует, что катастрофа не за горами.
Он пробирается от слова к слову в полном ужасе, понимая, что язык его в любой момент может произнести что-нибудь не так. Пауза между «meiner» и «Brust» затягивается на пять секунд и несколько жизней, с каждым словом голос становится все слабее, он то вспыхивает, то гаснет, как висящие под потолком лампы.
— Ich bin der Geist der st-stets verneint, — читает он. Я дух, всегда привыкший отрицать. [3]
Но, даже так сильно нервничая, он ощущает какую-то странную связь с этими словами, словно они принадлежат не Иоганну Вольфгангу фон Гёте, а Роуэну Рэдли.
Я зудящая сыпь, которую никогда не чешут. Я жажда, которую никогда не удовлетворяют. Я парень, который никогда не добивается своего.3
Перевод Б. Пастернака.
Почему он такой? Что онотрицает? Что может придать ему достаточно сил и уверенности в собственном голосе?
Ева катает между пальцами ручку, сосредоточенно глядя на нее, будто она одаренная гадалка и с помощью этой ручки может предсказать будущее. Он чувствует, что она смущается из-за него, и сама мысль об этом ему невыносима. Он бросает взгляд на миссис Зибен, но ее поднятые брови говорят ему: надо продолжать, пытка еще не окончена.
— Entbehren sollst Du! — читает он, не передавая голосом восклицательной интонации. — Sollst entbehren!