Семнадцатая
Шрифт:
Воздержусь от описания тела своей сестры, хотя сделать это было бы нетрудно: пройтись мимо меня нагишом, если ей что-то понадобилось в нашей общей гостиной, или, скажем, без задней мысли заглянуть в мой кабинет в одних трусах, чтобы похитить немного выпивки, Алене ничего не стоило. Ни секунды не думаю, что ей хотелось щегольнуть передо мной своей выдающейся женской статью: скорее именно таким она воспринимала наше тесное «братство», нимало не испытывая по моему поводу стеснительности, связывающей обычную женщину с противоположным полом. Если сестра и видела во мне объект, имеющий какое-то касательство к гендеру, то исключительно с позиции соперничества, каковое возникало в те моменты, когда ей случалось положить глаз на мою очередную гостью.
Некоторые леди выказывали непринужденную готовность разделить постель с нами обоими, но от такого рода компромиссов мы с Аленой благоразумно уклонялись. Правду сказать, я никогда не имел случая выяснить ее собственную точку зрения на подобную перспективу. В те времена вопрос казался неважным, а все маловажные решения сестра безоговорочно оставляла за мной. Завершая вечер в обществе очаровавшей Алену малышки, в ключевой момент мы с сестрой обменивались
Мое скандальное переселение, совпавшее с поступлением Алены в университет, убийственно повлияло на ее многолетнее прикрытие. С одной стороны, перед нею развернулись новые горизонты, расширился круг знакомств, да и личной свободы она получила куда больше прежнего. С другой — со всех краев горизонта маячили ревностные фигуры хелефеев и фелефеев, готовых в любую минуту не только заботливо утереть девочке носик, но и отвинтить голову всякому, кто косо на нее посмотрит. Все ее знакомства, постоянные и мимолетные, непременно подвергались систематическому учету и анализу. Примерно так было со мной, а уж в ее случае уровень опеки, смею предположить, держался на отметке «экстра». Уверен, что, случись Алене замутить интрижку с подходящим студентиком или с парнем, вращающимся в правильной орбите, никто и глазом бы не моргнул. Воздадим должное: в чем-чем, а в чрезмерном ханжестве нашего прародителя упрекнуть было трудно (тот еще ходок, кстати, по части статных девиц нордической внешности). Ну, закадрит, положим, дочурка «семнадцатого», тем спокойнее: в конечном счете лучше поест и меньше будет юродствовать на своей половине, врубая после полуночи Мэнсона через унаследованную от брата акустику. Но девушки… Зная отца, его реакцию предсказать было не сложно: все дело в традициях. Блядство — хоть и с душком, но все же традиция (цитирую: «Что есть «блудница» на Руси? Известно, что: «блуждает» девка, мужа себе ищет!»). А вот чтобы девицы взасос целовались и чем попало терлись друг о дружку, такого старик из своих исторических книжек не почерпнул. Могли быть у его дочурки задушевные приятельницы? Почему же нет! На предмет законных девичьих интересов: сообща по бутикам прошвырнуться, в салоне с огурцами на физиономии полежать, о мальчишках посудачить… Сгущаю краски? Может статься. Но палитра та самая.
Тот типаж, что нравился Алене, за подружек по интересам выдать было затруднительно. Совсем иной гештальт. К тому же сказано: «девки на Руси свое тело наколками не поганили и запонку в пупок не продевали». Хотя ей и перепадало от случая к случаю, настоящие сердечные увлечения проплывали мимо нее: вихляя крепким задом в облегающих джинсах и задорно посверкивая карими глазами. Проплывали мимо и исчезали навсегда, в последний раз оглянувшись на бедняжку на выходе из какого-нибудь ночного заведения. Ни за ней не упорхнуть, ни к себе не зазвать. «Насколько вам, натуралам, проще, — посетовала однажды Алена, потягивая Бушмилс в моей гостиной. — Подцепил малютку в клубе, завел в туалет, трусы приспустил и трахнул. А двум девчонкам что делать? Представляешь себе «ножницы» в сортире? Или другое что…» Пришлось признать, что ни «ножниц», ни тем паче чего другого я не представляю. Даже пытаться не хочу. Не пора ли уже Алене отважиться и выложить перед отцом все карты? Что если у нее завяжутся серьезные отношения? Вдруг завтра она встретит девушку своей мечты, с которой захочет сойтись надолго, если не навечно? Что тогда? «Тогда легче сразу вены себе вскрыть! — машет рукой Алена. — Только подумай, как он это воспримет. Я сейчас кто? Его умница, звездочка, папина девочка и все такое… А представь: заявляюсь я к нему завтра пред светлые очи с улетной пацанкой в обнимку. Знакомься, папочка, вот спутница всей моей жизни… Какой жизни, спрашиваешь? А моей сраной будущей жизни — после того, как ты, папуля, вытуришь меня отсюда пинком под зад: без бабла и с волчьим билетом. Жизни, которую я до конца своих дней буду хлебать полной ложкой в холопской лачуге, типа той, где кантуется мой братец…»
Разумеется, Алена так не думала. Вернее, полагала, что не думает, пока до ее ушей не доносились мысли, высказанные ее собственными устами. По сложившейся привычке сестренка пробовала на вкус те самые слова, что всерьез и от сердца могла произнести лишь ее «говенная» половина, которой она изредка давала волю, но чаще всего — решительно наступала на горло. Девочка по-прежнему считала себя если не «дерьмом», как когда-то в детстве, то какою-то двусмысленной личностью. Важно заметить, что, по выношенной Аленой легенде, фрагментами которой она полушутя полувсерьез не раз делилась со мной, в ее испорченной натуре следовало винить родословную. Именно так. Дескать, ее подлая натура не из эфира же соткалась, а досталась ей в наследство: со всеми вывертами, червоточинами и прочими приметами отцовской породы. Равно как и со всеми ее достоинствами, ясное дело… Хотя кого мы тут обманываем? Наши преимущества, которые отличают нас от большинства других людей, есть производная от наших пороков: все семейство — череда циничных, лживых, жестоких и изворотливых выродков. Превосходный букет качеств для того, чтобы процветать в этом мире. А еще мы все как один бесстыдны и сластолюбивы. Что, не так, что ли? Тоже в некотором смысле преимущество — помогает рассеивать дурное семя повсюду, где сыщутся для него животворящее тепло и влага.
Взять хотя бы папашу, — предлагает Алена… Папаша, прости господи, кобель, каких поискать: этих скандинавок ему уже телегами возят. Как-то раз на дочернину половину не постеснялся завернуть — под ручку с одной белобрысой. Типа, поздоровайся, дочка, с восходящей звездой. Звезда или нет, но с виду и впрямь — будто только что с подиума умыкнули. Софией, кажется, зовут: моделью батрачит… Не Анна Эверс, конечно, но Алена бы ей вдула при случае… Вот. И взгляните теперь внимательно на
О брате Алена распространяться не станет: ему и самому все о себе известно. Лично она за четыре года навидалась всякого, так что докапываться до того, что осталось за кадром, как-то даже не тянет… Уж родителя точно перещеголял и количеством, и ассортиментом. Одна балерина в пачке чего стоит: где урвал, как уломал, на чем довез — загадка. Дылда двухметровая еще запомнилась. А ту японочку кавайненькую она братцу в жизни не простит: боже, как можно было единственную сестру с такой куколкой продинамить! Не уступить, не поделиться. Сердца у него нет… А остальные слились в одну сплошную ленту: глазки, задницы, буфера; шампанское, шуточки, смех; музыка, приглушенный свет, поцелуйчики; спокойной ночи, Алена… Короче, господа присяжные, вердикт ясен. Кто сказал, что подсудимый только членом и думает? Брехня! У члена железное алиби. Думать ему было недосуг: все четыре года бедолага либо света белого не видел, либо занят был по горло… Dixi.
Что касается самой Алены, тут все фамильные задатки налицо. Озабоченной она себя помнит лет с двенадцати. В отличие от многих сверстниц ее к тому времени уже сватать можно было. Все, что положено, уже и наливалось, и колосилось, и через край перехлестывало. Еще в пансионе у нее по всякой мелочи и шуры-муры водились и трали-вали, а уж как из пансиона вырвалась, так пошло-поехало. Спасибо Дмитрию Андреевичу за ее счастливое детство… Нет, кроме шуток — спасибо: а иначе она удавилась бы, наверное. Или сдохла бы от рукоблудия. Или горничную, мадемуазель Жанетт, изнасиловала бы до потери сознания. Настолько великую власть имеет над ней эта наклонность… Жанночку, кстати, до сих пор жалко — клевая была девчонка, пока замуж не выскочила, а уж потом ее по причине пуза замылили куда-то… Может, зря она охмурить ее не попыталась, пока та еще в девках ходила и по утрам похмельной Алене пятки щекотала на предмет воскрешения. Ох, там такая грудь, такие икры точеные! А сзади на шейке такая родинка сладкая… У-уу! Ы-ыы! О чем она? Короче, передок Алене точно папенька изваял: не по своему образу и подобию, слава всевышнему, но из того же теста, из которого сам слеплен. И, если честно, она не в претензии. Благослови его за это Бог. Помилуй его, Боже, по предстательству Пресвятой Богородицы и всех святых… Что бы она делала без этой радости? Без нестерпимого желания? Без предвкушения? Без бабочек в животе? Без торжества обладания? И чего уж там: без тех ошеломительных мгновений, когда ты кончаешь в объятиях любимой. Когда внутри все начинает парить, когда теплые всплески, нарождающиеся из одной точки, сплавленной с нежными губами подруги, вдруг разлетаются во все стороны и захлестывают тебя блаженными волнами от ступней до макушки, и тут же — взрыв, извержение, сладчайшая агония, конфетти перед глазами: нет ничего вокруг и ты никто, только экстаз, только нега, только умиротворение…
Спорить с Аленой я не пытался. Не покушался на ее шаткую мифологию, замешанную на перепевах первородного греха, ошметках евгеники и апологии гедонизма. Для начала, она и сама не слишком в нее верила: была, на свою беду, умнее собственных сказок, которые рассказывались ею за тем, за чем обычно и нужны сказки, из вечера в вечер повторяемые матерью у колыбели — успокоить трепетную кроху, унять впечатления прошедшего дня, убаюкать сознание… Она опиралась на них там, где ее взгляд не находил иной опоры, кроме иллюзорной. Нет, не той фундаментальной опоры, какую дает, например, религия, а — практичного, сиюминутного подспорья, вроде камушка в бурном ручье, на который можно ступить дорогой туфелькой и перемахнуть на другую его сторону. Но попробуйте отнять у Алены этот камушек. Отважьтесь лишить ее утешительных басенок и возможности отделываться легковесными анекдотами от преследующих ее бесов. Тогда и ручей перестанет быть ручьем, а обратится в мрачную бездну, из которой мне отнюдь не хотелось заново вытягивать сестру, ожесточенно отталкивающую и жалящую протянутую ей руку, как это случалось не раз и не два в нашем прошлом.
Какой толк в развенчании иллюзий, если нечем их заменить? Точнее, если заменой им могут служить только другие иллюзии, не так важно — лучшие или худшие. Считаете, что в двадцать лет девушке пора взглянуть на мир без розовых очков? Ох, какая свежая мысль… Посоветуйте еще раскрыть ей глаза на действительность, опустить на землю и все такое в этом же роде. Даже не посмеешься такому совету… Но можно вас извинить, если вы не знаете Алены. А я знаю Алену. Знаю, что действительность ей так же отлично известна, как и мне самому: натуральная, очищенная от всякой шелухи действительность — такая, какой она выглядит в своей сердцевине и какой, пожалуй, ее мало кому дано увидеть. Я знаю, что ни на какую землю сестру опускать не требуется: она и так упирается в нее обеими ногами, а иногда и стелется под этой землей скользким червем, постигая то, из чего земля по сути своей состоит… Я хочу сказать, что истинной реальности — той, в которой существовала она, а не вы, — Алене хватало по гланды и взгляд на нее у сестрицы был устрашающе трезвый: поэтому-то она и поступала с нею, как с плохим бурбоном — смягчала реальность бесплотными химерами примерно с тою же целью, с какой разбавляла свой бурбон содовой и швыряла в него три-четыре кубика льда… Поступила бы она так же с хорошим ирландским виски? Ни за что на свете. «Ирландца» полагалось аккуратно нацедить в снифтер и смаковать в чистом виде. Такая реальность в дополнениях не нуждалась: ею можно было наслаждаться в первозданной подлинности — часами, глоток за глотком… Понятно, к чему я веду? К невозможности выбора. К тому, что в одной реальности, от которой ее временами мутило, Алена наслаждалась волшебным «ирландцем», а в другой (просто в «другой», не такой, как эта) — ее ожидало гораздо больше плохого бурбона, чем здесь. Вполне вероятно, больше, чем она способна была вынести. И мало ли, что еще… Так стоит ли что-то менять, кроме колыбельных сказок? Кто поручится, что, сделав попытку по-настоящему изменить свою жизнь, сестра не окажется в еще более удручающем мире, где ее одинаково будет мутить как от самого мира, в котором ей явно не место, так и от бурбона, который в нем наливают? На меня не смотрите — я не поручусь…