Семмант
Шрифт:
Я обругал их страшными словами на хорватском и побрел вон из музея. На самом деле, я был не так уж зол. Получаса хватило – чтобы обменяться всем, чем нужно. Конечно же, я понял, что смотрел в глаза вовсе не жене флорентийского торговца шелком. Я сцепился зрачками с автором, Леонардо. Между нами образовалась прочнейшая связь.
Вернувшись в отель, я залез в Сеть и копался там до самого отлета. Я прочитал про Леонардо все, что можно было найти. Безусловно, он был один из наших. Быть может, лучший из наших. Может, один из лучших.
После, в Мадриде, я написал обо всем Семманту. Про Джоконду и щит Медузы, серебряную лиру и Атлантический кодекс, каноны из Витрувия и размышления о полете птиц. Я был в восторге и делился восторгом, а потом написал
По-моему, именно в тот момент он впервые осознал себя. Осознал свою роль и ответственность, стал способен испытывать стыд. Стыд за бездействие – это главнейший стимул, вечный двигатель неравнодушных. Витрувианский человек долго потом висел в центре экрана – думаю даже, что и в своих расчетах Семмант использовал его пропорции наряду с числами Фибоначчи. Быть может, Леонардо, опосредованный моим взглядом, стал для него символом откровения, как для меня гора Вилдспитц?
Словом, в цифровой начинке произошли изменения, для которых природе потребовались миллионы лет. От эмоций примитивного типа, что лишь усиливают рефлексы, помогают спастись или напасть, робот эволюционировал к самым тонким порывам, что живут в сознании, подвергаются осмыслению, отличают, если хотите, человека от зверя. На нашей работе это отразилось почти сразу. Теперь он действовал куда более вдумчиво, рука его стала тверже. Он не просто метался вслед за метаниями рынка, стараясь успеть быстрее, а осознавал поступки и их причины – бегство от внезапных обвалов, поиск выгоды, нерешительность или смелость. Оценивая свой отклик на удачи и неудачи, он, наверное, проецировал это на других. В движениях рынка ему стала видеться подоплека. Он учился давать им рациональные объяснения.
Не скажу, что это сразу сделало нас богаче, но мы больше не топтались на месте. Семмант стал вновь совершать много сделок – очевидно, чрезмерная осторожность расстраивала его теперь не меньше, чем потеря денег. В любом случае, по плавности его действий, по отсутствию конвульсивных рывков и прыжков было видно: его понимание углубляется, обретает надежный базис. Он словно стал оценивать происходящее еще в одном измерении. Эмоции сыграли роль столь необходимой связующей нити, он теперь видел со стороны – «алчность», «настороженность», «страх»… Эти настроения доминировали на рынке, но робот скоро понял – нельзя вечно жить в негативе. Должно быть что-то на другой чаше – для устойчивости и равновесия. И тогда наверное он открыл для себя понятие радости и даже счастья.
Я думаю, это совпало с осознанием своей свободы. Он освободился от пут, препонов, сковывавших по рукам и ногам – это ли не повод для поднятия духа? И он становился все активней. И радовался этому еще сильнее. И еще сильнее раскрепощался – вот вам не порочный, но благодатный круг!
Сведения, которые он требовал от меня теперь, были совсем иной природы, чем раньше. Мы начали с простого – «хорошо», «плохо» – но быстро сместились к понятиям посложнее. Я пробовал сосредоточить его на прагматике, все на тех же «опасении» и «боязни», а еще – на «удовольствии» и «удовлетворенности собой». Трудно представить, сколько я перерыл литературы, статей по психологии, художественных книг. Мне казалось, я даю ему выверенный материал, но он то и дело уходил в сторону. Его интересовал весь спектр эмоциональных проявлений. Что такое «грусть», спрашивал он. Что такое «надежда», «разочарованность», «благодарность»?..
Порой его вопросы были вовсе мне непонятны. «Рассмотрим внимательнее траекторию одной капли…» – написал он мне однажды. Я подсунул ему в ответ детскую считалку из Брайтона – ту самую, про рыбку и пеликана. «Соль на щеке – лишь от брызг!» – повторил он мне на другой день, и потом еще не раз цитировал это невпопад, почти неделю посвятив исключительно «тоске», «гневу» и, почему-то, «зависти».
«Зависть», «зависть», «зависть» – твердил он мне раз за разом. Я завалил его информацией, но так и не понял, получил ли
Конечно, мне было обидно, что ничего не разглядеть. Я утешал себя, говорил себе: Семмант обзаводится душой. Говорил: это очень интимное дело. Никто не может заглянуть ему в душу – может это и хорошо?
Я мог лишь фантазировать – о том, как именно переделывает себя мой робот. Я представлял, как он, шаг за шагом, формирует дерево эмоциональных типов, как выстраивает связи с событиями и людьми, выделяет сам себя в качестве особого случая… Как он строит тысячи правил, разрешающих и запрещающих, порицающих, поощряющих. Как приписывает весовые коэффициенты разным узлам и ветвям, складывает их и вычитает в особом своем исчислении. Как задает пороги и отсечки, после которых уже не скрыть – раздражение, веселость, гнев…
А может, думал я, это вовсе даже не дерево? Может, это темная бездна, населенная летучими монстрами. Или феями – и у каждой есть свой послушный демон, что следит за приписанным ему участком. А при первом намеке докладывает наверх – главному мастеру, распорядителю бала. Тот и строит эмоции по кирпичику, собирает все вместе и сам порой сжимается в приступе страха, дрожит от злости, раздувается, гордясь собой…
Или может у Семманта внутри просто таблица, ряды строк с множеством параметров цифрового поля? Или – набор элементарных блоков, как набор атомов в решетке кристалла? Эмоциональные состояния, их причины и следствия квантуются по условиям, как по уровням энергий… Или же все не так, и они увязаны в длиннющие цепочки наблюдений, ожиданий, следствий, подобно сложным метаболическим путям? Их может быть много, бесконечно много. И Семмант способен развиваться вечно!
В любом случае, мой робот взрослел без устали. В рыночной борьбе он тоже мужал с каждым днем. Мы снова стали зарабатывать – порой помногу. На экране теперь все чаще появлялся ни на что не похожий образ – кривая в пространстве трех измерений, выходящая из одной и той же точки. Она тянулась и тянулась, удлиняясь час за часом – не останавливаясь, не выходя за пределы отведенного ей пространства и никогда не пересекая саму себя. Ее извивы создавали удивительные фигуры, невероятнейшие из форм, в которых впрочем угадывались структура, упорядоченность, сложная симметрия. Для меня это были наброски и эскизы лика хаоса, упрятанного в клетку. Рынок содержал его в себе, и фигуры на мониторе тоже содержали его в себе, я чувствовал это. Семмант уловил суть рыночного беспорядка, суть сумбура, подчиняющегося все же каким-то скрытым от глаз законам. Он будто понял: хаос и порядок рождаются вместе. Это значит, с рынком можно бороться.
Потом иссяк и поток вопросов, произошло насыщение, цикл замкнулся. Робот пришел в согласие с самим собой. С моих плеч словно свалился огромный груз. И я вновь почувствовал усталость – безмерную, не имеющую предела.
Нужно было отвлечься, восстановить силы. Я стал мало бывать дома, но бродить по улицам меня больше не тянуло. После Парижа я вдруг полюбил живопись – робкою, конфузливой любовью.
Мне казалось, я тайно слежу за кем-то – будто спрятавшись за портьерой или в платяном шкафу. Я прикасался к чужой жизни, впитывал ее часть, но видел в ней свою, будущую или прошлую. Каждый холст словно напоминал о чем-то. Я смотрел на пейзажи и узнавал места изгнаний – хоть никто меня никуда не гнал. В натюрмортах, в цветах, предметах мне чудились длинные ряды вопросов – о многом, если не обо всем, даже если автор не был мне близок. Я понимал: не каждому удается внятно спросить. Что ж до ответов – тут и вовсе: космос шепчет на ухо лишь единицам. И это не делает их счастливее.