Семьдесят два дня

Яхнина Евгения Иосифовна

Проезжавший мимо омнибус замедлил ход. Кучер и пассажиры требовали газету, из окон потянулись руки с монетами. Поль вскочил на подножку, чтобы подать листки.

— Сюда! Поднимись сюда! — кричали пассажиры второго этажа омнибуса.

И шаг за шагом мальчик поднялся наверх. Поль едва успевал получать деньги. Он не замечал лиц своих покупателей и видел перед собой одни только руки, нетерпеливо совавшие ему монеты.

Однако удаляться от типографии не входило в расчёты Поля, и он решил воспользоваться встречным омнибусом, который виднелся вдали.

Поль уже начал спускаться, как вдруг знакомый голос окликнул его:

— Поль!

Антуан среди других пассажиров протягивал руку за газетой.

Поль обрадовался ему.

Хотелось поговорить с Антуаном, но нельзя было оставить спешную работу. Антуан сам пришёл ему на помощь:

— Распродашь газеты, приходи ко мне. Улица Вожирар, семнадцать, на чердаке. Для тебя есть хорошие вести с родины.

1 Экстренный — чрезвычайный, срочный.

…Шагая через две ступеньки, Поль поднимался на чердак трёхэтажного дома, где Антуан занимал небольшую комнату. Потолком служила черепичная крыша. Здесь было нестерпимо жарко летом и холодно зимой, однако это не мешало хозяину дома, текстильному фабриканту Андре Лебелю, брать за неё плату, почти равную недельному заработку рабочего.

Поль застал всю семью дома. Жена Антуана, Клодина, в чистом белом фартуке, засучив рукава по локоть, нарезала картофель длинными дольками и бросала в кастрюлю с кипящей водой.

Это была молодая белокурая женщина. Свежий румянец играл на её щеках. Хотя черты лица Клодины были неправильны, но большие голубые глаза и добрая улыбка, не сходившая с губ, делали её очень привлекательной.

Клодина мурлыкала какую-то песенку, время от времени бросая взгляд туда, где за небольшим обеденным столом сидел Антуан. Он крепко держал обеими руками ножки маленького Клода, важно сидевшего верхом у него на шее.

Маленький Клод, которому едва минуло два года, был похож на мать как две капли воды: та же золотая кудрявая голова и большие глаза. Когда Клод начинал плакать, что случалось очень редко, он тут же утешался. Слёзы не успевали просохнуть на глазах, а рот и всё лицо уж расплывались в улыбке.

Антуан углубился в газету, и малыш был предоставлен самому себе. Он в полной мере пользовался этой свободой и без стеснения запускал пальцы в густые волосы отца, цепко захватывал в кулачок чёрные пряди вьющихся волос и, насколько хватало силёнок, пытался вырвать их из головы. Всё это

он проделывал молча и сосредоточенно. Антуану такая жестокая расправа с его головой, по-видимому, ничего, кроме удовольствия, не доставляла, и он продолжал спокойно читать газету, не останавливая малыша.

Приход Поля нарушил царившее в комнате молчание.

Клодина сразу догадалась, какой гость к ним пожаловал, и первая отозвалась на его приветствие:

— Наконец-то!

Она весело пошла ему навстречу. Поль смущённо улыбался. В тоне Клодины чувствовалось тёплое участие, но одновременно звучали и нотки укора:

— Его ищут, о нём беспокоятся, а он разгуливает по Парижу!

— Рассказывай, Поль, куда ты пропал,

как стал газетчиком? — спросил Антуан.

Поль подробно сообщил о своих приключениях, не забыв упомянуть и о старом Симоне, который посоветовал ему, как выбраться из западни.

— Я потом узнал, что рабочие ничего не добились и на пятый день вышли на работу, — закончил Поль свой рассказ.

— Им ничего другого и не оставалось, — заговорил Антуан. — В воздухе запахло войной, и правительство начало сажать в тюрьму забастовщиков. Рабочие других предприятий Парижа их не поддержали. Пришлось отступить. Так-то, дружок. Надо, видно, ждать, покуда рабочие не объединятся наконец и не поднимутся дружно, все, как один, против своих угнетателей. — Антуан набил трубку и стал её раскуривать.

— А что сталось со старым Симоном? — спросил Поль.

Антуан взглянул на Поля и ласково улыбнулся:

— Он тебе тогда не всё о себе рассказал. Симон действительно работает у Делоне сторожем. Он хотел присоединиться к рабочим, но забастовщики поручили ему не отлучаться из типографии и следить, как бы полицейские не повредили машины. Такие случаи бывали. Потом обвиняли рабочих, будто это они, уходя с фабрики, портили машины. Понимаешь теперь, почему Симон принял такое участие в твоей беде? — засмеялся Антуан.

— Понятно! — весело ответил Поль. — Никогда бы мне об этом не догадаться, если бы я не услышал от вас. Может, мне сходить к нему? Он научил меня тогда, как удрать из типографии, а теперь, может, научит, как снова получить работу.

— Погоди, погоди! У меня насчёт тебя другие планы. В тот день, когда ты у Пере упал без памяти, я написал твоему отцу, как тебе трудно приходится, и посоветовал отдать тебя в школу. Слушай-ка, что я получил в ответ.

Антуан выдвинул ящик комода, достал письмо и прочёл вслух:

— «За твои добрые дела да наградит тебя бог, справедливый и милостивый! На счастье Поля, моя Пеструшка отелилась двоешками. Одного телёнка я продам и всё, что выручу, пришлю для Поля. Пусть учится читать и писать. Об одном прошу тебя: отдай мальчика в церковную школу, где строже содержат детей и учат повиновению. Век буду молить всемогущего, чтобы ниспослал он тебе здоровья и многолетия, ибо всё в его власти. Письмо эго написал священник села Мулино отец Муше за неграмотного Леона Роже».

Антуан громко рассмеялся и сказал:

— Как ты думаешь, Поль, почему бы этому доброму богу, которого придумали попы, не распорядиться, чтобы наш хозяин Пере сократил рабочий день да платил побольше? Ведь, по их словам, бог ещё и не то может. Как же он допускает, чтобы одни люди голодали и во всём нуждались, а другие жили в довольстве и роскоши! Тебе это не приходило в голову?

Поль с удивлением смотрел на Антуана. С такими словами к нему никто никогда не обращался. До сих пор он, по деревенской привычке, относился к священникам с доверием. Не понял он и сейчас всего смысла вопроса, но чувствовал, что правда на стороне Антуана, а не там, у священника Муше с его богом.