Семь сокрытых душ

Калинина Наталья Дмитриевна

Боярышники, 1914 год

Ульяша не обманула: она нашла средство, как мне помочь, да только я отвергла ее совет с негодованием. Страшно! Хотя и знала я, что ходит народ к Захарихе, да боязно мне стало. Папенька частенько ворчит, что только темный, необразованный народ может верить в чудеса заговоров. Ох, как гневался он раз на конюха Антипку за то, что запустил тот серьезную болячку: лечил свой недуг не у земского врача, а прикладывал по совету знающей бабки травы да землю.

Но Ульяша, видя мои сомнения, принялась уговаривать.

Мол, с ведьмой справиться сможет лишь знающий человек, а мне не под силу будет: пока папенька находится под чарами иноземки, не услышит моих слов, что бы я ему ни говорила о Мари.

– Не бойся, ангел мой Асенька, – шептала Ульяна. – Захариха вреда не причинит: пошепчет, травяной настой сделает, чтобы отворотить ведьму от нашего Петра Алексеевича. Уедет к себе чужестранка так скоро, что ты и глазом моргнуть не успеешь. Захариха, сказывают, сильна в наговорах на остуду.

– Даже с ведьмой справиться может? – засомневалась я. Не почует ли Мари, что против нее затевается что-то нехорошее? Если она и вправду с дьяволом связана, как народ судачит, то как с ней совладает обычная деревенская бабка?

– Одолеет ведьму Захариха! Ей под силу, вот те крест! – воскликнула кормилица с такой убежденностью, что я начала колебаться. А ну-ка и правда Ульяша верное решение подсказывает? Разве будет моя кормилица желать мне плохого?

Да только выполнить задуманное не кажется мне простым делом: Захариха живет далеко, между деревнями Огаркино и Пичужкино, а это самые дальние от нас деревни, разделенные между собой широкой полосой леса. Ведунья как раз в том лесу и обитает. И меня пугает не столько расстояние, сколько уединение, которое избрала знахарка: не попаду ли я из огня да в полымя – от одной ведьмы к другой? Затея видится мне и тревожной, и опасной. Но вечернее происшествие развеяло все сомнения и придало мне решимости.

Два дня подряд мадам была больна, отменила занятия со мной и не спускалась ни к обеду, ни к ужину. И когда наконец-то вышла на третий день к столу, я увидела, как она бледна, под глазами залегли тени, а лицо исхудало так, что щеки ввалились и нос казался еще длиннее. Признаться, я позлорадствовала в душе: теперь папенька, увидев, как подурнела Мари, разлюбит ее. Но мой бедный отец, казалось, вовсе не заметил, какой некрасивой стала его жена. Он глядел на нее с таким обожанием, словно на первую светскую красавицу, и, с почтением усаживая ее на стул, заботливо спросил о самочувствии. Я знала, что Мари отказалась от услуг нашего семейного доктора, и папенька эти два дня места себе не находил от беспокойства. «Не волнуйтесь, мой дорогой. Я почти здорова. Небольшое несварение желудка», – ответила Мари. «Как же, несварение… – пробормотала себе под нос подававшая на стол Прасковья, так, что услышала лишь я. – Беременна она, как пить дать! Вон как с лица спала…»

Беременна? Я от ужаса выронила вилку. А что, если у Мари и папеньки родится ребенок? Беда какая… Не будет для меня жизни! Сживет меня мачеха со свету ради того, чтобы вся любовь, все богатство папеньки достались не мне, а ее ребенку. Не потому ли и куклу с моим лицом лепит?

– Что

с тобой, Ася? – встревожился за меня отец, заметив, что я почти не притронулась к еде. – Ты не заболела?

Что я ему ответила, не помню, пробормотала какие-то оправдания и выбежала из-за стола.

– Ульяша, Ульяша!.. – с отчаянным криком ворвалась я к своей верной кормилице.

– Ай, Асенька, – всполошилась она, – чай, пожар приключился?

– Хуже! – плача, я рассказала ей о том, что узнала за обедом. Ульяна, слушая меня, охала и качала головой.

– Сведи меня с Захарихой! – потребовала я. Но кормилица, никогда до того мне не перечившая, вдруг отступила назад и вытянула вперед руки, словно желала отгородиться от меня.

– Да ведь грех-то какой, Асенька! – жалобно промолвила она. – А ежели мадам Мари и правда ребятеночка ждет? Не по-божески зло против нее затевать.

– А по-божески меня изводить? – воскликнула я. – Ульяна, боюсь я ее! Сживет она меня со свету! Или про куклу ты неправду сказала?

– Правду, – вздохнула Ульяна и перекрестилась. – Ей-богу, правду! Ну, так и быть, Асенька… Возьму грех на душу ради тебя, моя кровиночка. Скажу мужу моему, Силантию Валентиновичу, пущай тебя завтра спозаранку отвезет к Захарихе, он знает куда. Никому про то не скажем! А ежели тебя кто спросит, я найду, что ответить.

Я робко топталась у порога, потому что неприветливая Захариха не пригласила пройти и присесть. Ей было безразлично, что крестьянка, что графская дочка, для нее не существовало чинов и классов. «А мне что царевна, что нищенка, все едино, – пробормотала она, глянув на меня так недобро, что «рыбий» взгляд мадам мне показался даже ласковым. – Просьбы у вас одни. Все вы грешницы».

Вот так вот.

Захариха смотрела на меня немигающим змеиным взглядом, ожидая, что я начну рассказывать, но я молчала: язык у меня словно присох к гортани. Повернуть бы назад, да ноги словно тряпичными сделались. Так и стояла я перед ней, испуганная и со стыда сгорающая, будто публично обнаженная.

В избе сильно и горько пахло травами, так, что дурманилась голова. Я украдкой скользнула взглядом по сторонам и увидела развешанные под бревенчатым потолком пучки трав, какие-то я смогла опознать: зверобой, мать-и-мачеху и крапиву.

Сама же знахарка внешне не внушала страха: деревенская баба, да и только. Но и доверия тоже не вызывала. Она не была похожа на ведьму. Не сгорбленная, напротив, спина ее была прямой, как доска, не согнутой ни возрастом, ни тяжестью жизни. Нос – обычный нос простолюдинки, с широкой переносицей и мясистым кончиком. Никаких бородавок, пятен и других «ведьминских» меток на лице. Только, пожалуй, взгляд казался излишне суровым из-за сросшихся на переносице бровей. Волосы у ведуньи были убраны под синюю косынку, концы которой, обернутые вокруг головы, были завязаны надо лбом «рожками».