Семь смертей Лешего
Шрифт:
Довольный услышанным, наушник отходил с безразличным видом прочь, внутренне ликуя и потирая руки в предвкушении. Ложился в постель, едва сдерживая переполнявшую его радость. И еще долго потом ворочался и не мог уснуть, в сотый раз, прокручивая в голове грядущий разговор в оперчасти, снова и снова раскладывая по полочкам речи сокамерников, преисполненные крамолы. И плевать на то, что некоторые из заключенных неплохие ребята, и тоже мечтают побыстрее выбраться отсюда. За свой базар они могут получить солидный довесок к сроку, настолько приличный, что в здешних
Остается лишь ворочаться в постели в ожидании желанного сна, который по мановению волшебной палочки, перенесет его в завтрашний, судьбоносный день. А сокамерники все шепчутся, никак не угомонятся. Но ничего, уснут сморенные сном и они, для некоторых из заговорщиков, завтрашний день может стать последним в тюремной жизни. Это как решит проведавшее об их планах тюремное начальство. Но, как правило, в подобных случаях реакция была одинаково предсказуема. Тюрьме одинаково не нужны ни заговорщики, ни беглецы, ни бунтари. С такими типами боролись радикальным способом, выкорчевывая из жизни, как сорную траву. Следующей ночью в камере станет значительно тише и просторнее.
Убаюканный подобными мыслями, стукач отходил ко сну, что должен перенести его в желанный завтрашний день. Легким и прекрасным был его сон, так светло и радостно было на душе у привыкшего к предательству человека. Он мирно спит на шконке, широко раскинув руки во сне, улыбаясь чему-то своему. И витала его душа где-то далеко-далеко, на краткое время сна, вырвавшись из опостылевшей и тесной оболочки, именуемой человеческим телом. И было ей хорошо, и вольготно, и нипочем ей были ни тюремные стены, ни крепкие решетки, ни высокие заборы, опутанные колючей проволокой, по периметру угрюмого казенного заведения.
Но черной рукой душа была схвачена, и грубо вколочена в возлежащую на шконке плоть. Сотканная из серебра и света, хрупкая паутина сна была бесцеремонно разорвана, чьими-то грубыми руками. Вопль, готовый вырваться из груди, замер, забулькал, захрипел в горле, зажатый чьими-то руками.
Остатки сна мгновенно покинули спящего, глаза испуганно открылись и наполнились ужасом, а в мозг пришло понимание. Его держали, ему зажимали рот те, чьи речи вчера, с таким удовольствием он слушал, на чьих костях хотел вытянуть счастливый билет скорого возвращения домой. Понимание было полным, ужасным настолько, что хотелось орать благим матом, биться об стену головой, ломиться в наглухо запечатанную, толщиной в добрый десяток сантиметров, кованую дверь.
Случилось ужасное, жизнь его повисла на волоске, и нужно спасать ее любым способом. Нужно бежать, ломиться в наглухо запертую дверь, орать благим матом, сделать все возможное и невозможное, чтобы привлечь внимание тюремной охраны. Попасть под кулаки и дубинки охранников, загреметь в ШИЗО, но главное выжить.
Ни малейшей надежды на жизнь не видел он в глазах схвативших его зэков. Лишь немое злорадство в предвкушении потехи. И он прекрасно знал, что это будет за потеха, и от подобного знания хотелось
А затем руки, что держали его и зажимали рот, пришли в движение. Тело его, оцепеневшее от ужаса и бессилия, сброшено со шконки и поставлено в позу раком. Он чувствовал, как чьи-то руки стягивают с него штаны вместе с трусами. Мгновение спустя, дикая боль в заду, раскаленным железом обожгла мозг, заставив рот раскрыться в отчаянном крике. Но лишь на долю секунды родился крик и тотчас угас, так как рот был занят. Чей-то огромный, волосатый и вонючий хрен, заполнил его без остатка, и заходил туда-сюда, в такт члену, буравящему задницу.
Пара ударов по печени и почкам, оборвали отчаянную попытку сопротивления. Он стоял, раскорячившись, ничего не соображая, бессмысленно таращась в пустоту, принимая в себя с обеих сторон, все новые и новые члены. И каждый, пристроившийся к нему человек, не забывал, удовлетворив свою похоть, пару раз от души врезать гнусному петуху, пидору на одну ночь. Ибо до утра ему не суждено было дожить, это прекрасно знали все, и в первую очередь он сам. Но ему уже все было безразлично. Его рассудок был в полной отключке, а тело безвольно повисло в руках терзающих его сокамерников.
И лишь под утро, когда все желающие прошлись через задницу и рот ментовского стукача, а самые озабоченные и не по одному разу, для него все было кончено. Оставлять стукача в живых, значить повесить на себя новый срок и немалый, за групповое изнасилование. Оставалось одно, - удавить наушника, в этом случае им ничего не будет. Слишком хорошо были известны в тюрьме методы, которыми вершилось здешнее правосудие.
Утром стражи порядка, брезгливо выволакивали из камеры повешенного, со следами жестокого избиения, зверски изнасилованного зэка и отправляли на тюремное кладбище, где без лишней волокиты, предавали мертвеца земле.
Немного досадуя о потере стукача, опер вызывал на допрос его сокамерников, заранее зная ответ, делая это лишь для отчета. Никто ничего не видел, и не слышал. Все спали как убитые, а в камере было так тихо, что слышен был писк одинокого комара, залетевшего в камеру, в поисках человеческой кровушки. И ничего ночью не происходило, и о каком таком избиении и изнасиловании им рассказывает гражданин начальник, непонятно. Все было благопристойно и чинно в камере, как обычно. И если кто-то решил ночью удавиться, так это его проблемы.
Ну и что из того, что он был осведомителем у опера? Это лишь объясняет причину случившегося. Просто в одну из ночей, наушнику стало мучительно стыдно за свое мерзкое ремесло. Он вдруг осознал, как нехорошо закладывать товарищей по несчастью, с которыми хлебал баланду из одного котла. Понимание эдакой гнусности было настолько полным, что у человека просто не выдержали нервишки, замучила его совесть в конец, вот и наложил на себя руки. Все гражданин начальник обстояло именно так и не иначе, и не было в камере беспредела.