Семь поэм

Рождественский Роберт Иванович

3. А он...

Над суматошными кухнями, над лекцией «Выход к другим мирам». Вашей начитанностью, лейтенант. Вашей решительностью, генерал. Над телеграммами, тюрьмами, над бардом, вымучивающим строку. Над вековыми костяшками нард В парке обветренного Баку. Над похоронной процессией, над сборочным цехом искусственных солнц, барсом, шагнувшим на розовый наст, криком: «Уйди!..», сигналами: «sos!..». Над запоздалыми клятвами, над диктором, превозносящим «Кент», скрипом песка, всхлипом сонат, боеголовками дальних ракет, над преферансом, над арфами, над...

4. Траектория

Ушла ракета!.. Мы вздохнули и огляделись воспалённо... Но траектория полёта всё ж началась не в Байконуре!.. Откуда же тогда, откуда? От петропавловского гуда? От баррикад на Красной Пресне?.. Нет,

не тогда, а прежде. Прежде!.. Тогда откуда же, откуда? От вятича? Хазара? Гунна? От воинов Игоревой рати?.. Нет, даже раньше! Даже раньше!.. Она в лесных пожарах грелась, она волхвов пугала, снизясь... Такая даль, такая древность и археологам не снилась... Она пронизывала степи, звенела на шеломах курских, набычась, подпирала стены, сияла в новгородских кузнях! Та траектория полёта, презрев хулу, разбив кадила, через поэмы и полотна, светящаяся, проходила! Она - телесная, живая. И вечная. И вечевая. И это из неё сочится кровь пахаря и разночинца... Кичатся знатностью бароны, а мы довольствуемся малым. Мы - по бумагам - беспородны. Но это только - по бумагам!.. Не спрашивай теперь, откуда в нас это ощущенье гула, земное пониманье цели... Бренчат разорванные цепи!

5. Грязный шепоток

Из фильмов мы предпочитаем развлека- тельные. Из книжек мы предпочитаем сберега- тельные. Сидим в тиши, лелеем блаты подзавядшие. Работу любим, где зарплата - под завязочку... Мы презираем в хронике торжественные омуты... Все космонавты - кролики! На них проводят опыты! В быту, слегка подкрашенном научными названьями, везёт отдельным гражданам... Чего ж про них названивать?! Они ж бормочут тестики под видом испытания. Они ж в науке-технике - ни уха, ни... так далее... Их интеллект сомнителен. В их мужество не верится... Живые заменители машин над миром вертятся!! Не пыльное занятие: лежишь, как в мягком поезде. Слетал разок и – на тебе! И ордена! И почести! Среди банкета вечного, раздвинув глазки-прорези, интересуйся вежливо: «А где тут сумма - прописью?..» Живи себе, помалкивай, хрусти котлетой киевской иль ручкою помахивай: «Привет, мол, наше с кисточкой!..»

6. А он...

Над запоздалыми клятвами, над диктором, превозносящим «Кент», скрипом песка, всхлипом сонат, боеголовками дальних ракет. Над затянувшейся свадьбою, над вежливым: «Да...», вспыльчивым: «Нет!..» Над стариком, продающим шпинат, над аферистом, скупающим нефть. Над заводными игрушками, над жаждой кокосовых пальм и лип. Над седоком твоим, Росинант. Над сединой твоею, Олимп. Над нищетой, над масонами, над...

7. О невесомости

Мы те же испытанья проходим... Тяжёлыми дверями грохочем. Вступая в духоту барокамер, с врачихой молодой балаганим... Мы в тех же испытаньях стареем. Мы верим людям, птицам, деревьям... Бросаемся, дрожа от капели, то - в штопоры, то - в мёртвые петли. Высокое давленье коварно... Живая кожа - вместо скафандра. И нету под рукой, как нарочно, надёжного глотка кислорода... Нас кружат центрифуги веселья, мы глохнем в полосах невезенья. И ломимся в угар перегрузок. И делимся на храбрых и трусов, пройдя сквозь похвалы и дреколья... Другое непонятно. Другое... Как это? Слово, яснее полдня, слово, свежей, чем запах озона, и тяжелее ночного боя, - вдруг невесомо? Как это? Слово, застывшее важно, слово, расцвеченное особо, слово, обрушивающееся, как кувалда, - вдруг невесомо? Как это? Слово, скребущее горло и повторяющееся бессонно, слово, которое твёрже закона, - вдруг невесомо? ...Вновь тебя будет по каждому слогу четвертовать разъярённая совесть... Пусть не придёт к настоящему слову даже мгновенная невесомость!.. ...Как мне дожить до такого дня, ценою каких седин, чтобы у жизни и у меня голос был один?

8. Чужой билет

Земля - в ознобе телетайпных лент. Не ведаю, куда глядит начальство... Мне кажется: я взял чужой билет. Совсем другому он предназначался... Со мною колобродить до утра готовы, про

чужой билет не зная, актёры, космонавты, доктора с высокими, как горы, именами... Растерзана гудками тишина, сиреневый дымок летит по следу... И только мама верит да жена, что еду я по своему билету. А я святым неверьем взят в кольцо. С большой афиши, белой, будто полюс, испуганно глядит моё лицо, топорщится подделанная подпись. И мне то тяжело, то трын-трава, чужие голоса в меня проникли. В знакомых песнях не мои слова! Надписываю я чужие книги!.. Чужой билет. Несвойственная роль. Я тороплюсь. Я по земле шатаюсь... И жду: вот-вот появится контроль. Тот поезд отойдёт. А я останусь.

9. А он...

Над заводными игрушками, над жаждой кокосовых пальм и лип. Над седоком твоим, Росинант. Над сединой твоею, Олимп. Над телескопами Пулкова, над скромным шитьём полевых погон. Чанами с надписью: «Лимонад». Чашкою с запахом: самогон. Над озорными базарами, над сейфом, который распотрошён. Над городами Торжок и Нант, над именами Иван и Джон. Над ресторанной певичкою, над...

10. Одиночество

Я славлю одиночество моста, шальное одиночество печурки. Я славлю одиночество гнезда вернувшейся из-за морей пичуги... (А сам - в игре с огнём, тревожным, переменчивым, - живу случайным днём, живу мелькнувшим месяцем... Работает в боку привычная механика... А я бегу, бегу. Бледнею. Кровью харкаю. Смолкаю, застонав. Жду вещего прозрения то в четырёх стенах, то в пятом измерении... Разъехались друзья. Звонят, когда захочется... У каждого своя проверка одиночеством...) Я славлю одиночество письма, когда оно уже почти нежданно... Я славлю одиночество ума учёного по имени Джордано!.. (А сам, припав к столу, пью горькое и сладкое. Как будто по стеклу скребу ногтями слабыми. Не верю никому, считаю дни до поезда... И страшно одному, а с кем-то рядом - боязно... В постылый дом стучу, кажусь чуть-чуть заносчивым. «Будь проклята, - кричу, - проверка одиночеством!..») Я славлю одиночество луча в колодце, под камнями погребённом. Я славлю одиночество врача, склонившегося над больным ребёнком. (Неясная цена любым делам и почестям, когда идёт она - проверка одиночеством!.. Пугать не пробуй. Денег не сули. Согнись над неожиданною ношей...) Я славлю одиночество Земли и верю, что не быть ей одинокой!

11. А он...

Над озорными базарами, над сейфом, который распотрошён. Над городами Торжок и Нант, над именами Иван и Джон. Над баскетбольными матчами, над танкером, облюбовавшим порт. Над шелестеньем оленьих нарт, мягкими криками: «Поть!.. Поть!..» Над арабеском Бессмертновой, над фразой, дымящейся на устах. Монументальностью колоннад и недоверьем погранзастав. Над устаревшими твистами, над верностью за гробовой доской. Нервами, будто манильский канат. Тёмным вином. Светлой тоской. Над муравьями, над лазером, над...

12. Мёртвые смотрят в небо

У развилок холодных, с каждой смертью старея, - мёртвых так и хоронят, чтобы в небо смотрели. Посредине планеты в громе туч грозовых смотрят мёртвые в небо, веря в мудрость живых... Бродят реки в потёмках. И оттуда, со дна, смотрят парни в будёновках крутого сукна. Те, которые приняли пулемётный горох. Над зелёною Припятью оборвали галоп. Задохнулись от гнева, покачнулись в седле... Смотрят мёртвые в небо. Как их много в земле!.. Тех, кто пал бездыханно на июньской заре. Тех, кто умер в Дахау. Тех, кто канул в Днепре... Бредя ролью трубастой, будто лука изгиб, смотрит Женька Урбанский, удивясь, что погиб... Ливень пристани моет, жирно хлюпает грязь... В небо мёртвые смотрят. Не мигая. Не злясь... Ах, как травы душисты! Как бессовестна смерть!.. Знаю: жить после жизни надо тоже уметь. Равнодушно и немо прорастает быльё... Смотрят мёртвые в небо, как в бессмертье своё.