Семь песков Хорезма

Рыбин Валентин Федорович

Мехтерша согласилась с ее доводами, и, вроде бы невзначай, обронила:

— Юсуф-мехтер вчера сказал, что Аллакули-хан с шейх-уль-исламом из-за русских пушкарей между собой ссору затеяли. Вчера гонцы приехали, были у нас в гостях. Рассказывают, вроде бы хан Аллакули хотел Кути-ходжу оставить своим наместником в Кара-Кала, а шейх воспротивился, не подчинился. Шейх приехал раньше других в Хиву и поднял на ноги всех ахунов и мулл, чтобы заступились за него. Святые наши отцы настраивают народ против неверных. Везде говорят, что Аллакули-хан связался с христианами, а о своих мусульманах совсем забыл. Мехтер мой послал к тебе, Таня, сказать, чтобы ты назвала младенца мусульманским именем и отдала в нашу веру...

Затряслась Татьяна от страха и несогласия:

— Не могу я этого сделать. Дождусь Сергея, он и решит!

Заплакав, сына прижала к себе, словно орлица орленка заслонила крылом. Мехтерша молча покивала, вроде бы согласилась, и ушла.

Ни мехтерше, ни Тане, жалкой пленнице, не дано было знать — отчего вдруг

горсточка русских пушкарей наделала столько суеты в Хиве. Сам Юсуф-мехтер, конечно же, знал истинную причину ссоры между ханом и шейх-уль-исламом. Побег пушкарей — это только повод, а истина лежала глубже, была она в самом укладе жизни рабовладельческой Хивы. Аллакули-хан, по соображениям святых отцов, — выродок из всех ханов Кунградской династии, — плохо заботился о своих ближайших сановниках: биях, мехтерах, мехремах, ясаул-баши и прочих зажиточных людях, разбогатевших на рабах. Каждый из них держал в своей усадьбе не меньше сотни. У Юсуф-мехтера их было свыше четырехсот, а у Кути-ходжи — триста невольников. В Хиве только христиан, по подсчетам самого же мехтера, было свыше четырех тысяч душ. О персах и говорить нечего, Эти исчислялись десятками тысяч. Каждую пятницу пригоняли их на невольничий рынок в цепях, е колодками на шее.

Аллакули-хан тоже держал на своих загородных усадьбах и в садах несколько сотен рабов, в их числе и русских мастеровых мужиков, но он, в отличие от своих сановников, не дорожил рабами. До нынешней ссоры с шейх-уль-исламом Аллакули-хан уже не один раз на государственных советах оглашал письма Оренбургского и Астраханского военных губернаторов, в которых выставлялись требования о возвращении из Хивы русских невольников. Всякий раз, когда мехтер зачитывал такое послание, Аллакули-хан обращался к своей знати: «Ну что, уважаемые, не пришла ли пора подумать о прошении русских?» После таких слов на какое-то время воцарялась гнетущая тишина, а затем кто-нибудь начинал кашлять и раздавался жалобный голос: «Ай, маградит, надо ли всерьез принимать русские слезы? Они пишут письма ради забавы, а нам каково? Наше великое государство без русских рабов сразу ослабеет. Да и не мы ходим на аламан за рабами. Рабов пригоняют кайсаки да туркмены, а мы только платим разбойникам...» Аллакули-хан тогда начинал жаловаться, что в Европе его называют главным работорговцем, и нет никакой возможности доказать, что это не так. Единственное средство смыть с себя пятно позора — прогнать всех рабов из Хивинского царства. Тогда сановники дружно вступали в спор с Аллакули-ханом. «Возможно ли такое?! — первым начинал Кутбеддин-ходжа. — Хива не может существовать без рабов! Наши рабы делают все: сеют и жнут пшеницу, возделывают рис, растят сады и выращивают овощи. Во всех мастерских и кузницах тоже рабы. Рабы создали богатство и благо. Сами мы можем только повелевать. Нам нельзя жить без рабов!» — Кути-ходжа воинственно распалялся, хан же начинал морщиться, вздыхать и поворачиваться с боку на бок в своем кресле. Тогда Кути-ходже на помощь приходил Юсуф-мехтер. Этот был спокойнее и умнее. Он не дерзил, а добивался своего неоспоримыми доводами. На последнем совете, когда зачитали послание военного губернатора Оренбургского края генерала Перовского, и Аллакули-хан, как всегда, заколебался, Юсуф-мехтер вежливо сказал: «Маградит, я считаю, сегодня говорить о возвращении невольников опасно. Ныне не только твои близкие люди, но и наши воинственные соседи — туркмены — познают выгоду рабской, силы. После того как ты уступил им плодородные земли на хвостах наших больших каналов и они переселились туда из Семи песков Хорезма, то сразу же обзавелись рабами. Сами туркмены не могут ни сеять, ни собирать выращенное. Если все мы, твои верные слуги, и наши союзники-туркмены, возвратим рабов туда, откуда их пригнали, то нам самим придется браться за кетмени и впрягаться в сохи. Но это невозможно. Это было бы равнозначно развалу великого Хорезма...»

Теперь, когда из Хорасана вернулся Кути-ходжа и рассказал Юсуф-мехтеру о своей ссоре с Аллакули-ханом, визирь сразу же, хотя и с робостью, принял сторону шейх-уль-ислама. По вечерам, едва Хива погружалась в сумерки, на огромное подворье мехтера съезжались сторонники шейх-уль-ислама. Сидели на айване, судили, рядили, договаривались о чем-то. В поместье поселилась тайна, пока что необъяснимая тревога. О чем-то беспрестанно шептались слуги, косились на Сергеев дом жены мехтера, и даже бойкая мехтерша уже не заходила к Тане, не баловала ее гостинцами.

И вот однажды, проснувшись и выйдя на айван, Татьяна увидела сидящих внизу нукеров. Страх пробрал молодую мать до озноба. Она вернулась в спальню, взяла из люльки дитя, прижала к себе, словно в предчувствии беды. А тут и Меланья подоспела, бледная от испуга:

— Заарестовали нас всех, Таня! Не велено никому со двора выходить. Говорят, нынче хан Аллакули с войны возвращается. Вроде бы нельзя ему на глаза попадаться — лютый больно.

Закрылись женщины в комнате, принялись думать да гадать, к чему дело клонится. И вдруг донеслись глухие звуки барабанов и рев карнаев. Ясное дело — хан с войсками входит в Хиву. Меланья выскочила на айван, бросилась было вниз, но один из нукеров поднял длинную пику, приказал, чтобы вернулась обратно.

Тем временем на главной площади перед дворцом хана уже собралось великое множество народа. Оказалось, что Аллакули-хан вернулся еще вчера вечером. Въехал в

ичанкале без всяких почестей. Ночью заседал совет ханских сановников, а теперь трубами и барабанами был объявлен арс — публичное зрелище, на кото ром свершались милости и наказания Тысячи хивинцев глазели на раззолоченные ворота ожидая Аллакули хана. Вот, наконец, появились его многочисленные сановники-амалдары и служители ислама в белых халатах и тюрбанах. Во главе этой могучей кучки — Кутбед-дин-ходжа и Юсуф-мехтер. Оба, поднявшись на возвышение, поклонились народу и милостиво пригласили занять места рядом с ними остальных придворных, идущих из ворот гуськом. Среди придворных — военачальники — бии, в битве они всегда находились по правую руку хана; несколько аталыков и два ясаул-баши. Последние тотчас отделились от свиты — на них была возложена обязанность распорядителей. Потянулись придворные помельче саном — мин-баши, кази-орду, главный улем, муфтий, реим, ахуны хивинских медресе. Немного задержавшись, чтобы обратить на себя внимание толпы, медленно и важно вышел Кази-Келан — главный судья ханства. За ним без всякой важности, даже со стеснением, поднялись на возвышение сыновья хана — Рахимкули-торе. и Мухаммед-Эмин. Наконец, выдержав паузу, быстро, словно задержался где-то по очень важному делу, стремительно появился сам Алла-кули-хан в расшитом золотым позументом халате и каракулевой шапке. Заняв место на троне, он хлопнул в ладоши, и публичный арс начался.

Один из ясаулов дал знак музыкантам. Четверо парней, прижавшись спинами друг к другу, вскинули над головой карнаи. Могучий рев раскатился над площадью и городом. Откуда-то, словно из-под земли, выскочили ханские нукеры и принялись расталкивать народ, и вот на улице, ведущей к ханской цитадели, появились всадники. Гордо покачиваясь в седле, каждый держал под уздцы запасную лошадь с двумя мешками. Позади всадников шли пленные персы. Привязанные веревками к хвостам лошадей, они, изможденные, плелись с опущенными головами. В драных халатах, многие босиком, иные с запекшейся на лице и шее кровью, они являли собой жалкое зрелище. Ясаул-баши дал знак, чтобы всадники остановились и слезли с лошадей. Затем он выкликнул имя юз-баши, кому предоставлялось право первым предстать перед владыкой Хорезма. Вперед вышел чернобородый хивинец лет тридцати, в шелковом халате и барашковой шапке, с саблей на боку. Это был герой многих походов Аллакули-хана — Арслан-пальван. Хан благосклонно улыбнулся ему, Арслан с помощыо джигитов отвязал с лошади мешок. Затем выволок один из них на середину площади, взялся за углы, перевернул, и из него, словно тыквы, посыпались отрубленные головы. По толпе прокатился возглас восхищения. Ясаул тут же пересчитал головы, отталкивая одну за другой носком сапога, взял со столика калам, записал на бумажке число принятых голов и отдал Арслан-пальвану. Герой отвел лошадей в сторону и направился с распиской во двор, к казначею, чтобы получить воз награждение. В награду выдавались халаты: за четыре отрубленные головы — четыре простых халата, за двенадцать — четыре шелковых, за двадцать четыре головы — четыре расшитых серебром, а за сорок — столько же парчовых, отделанных золотым позументом. Арслан получил шелковые халаты.

Следующим предстал перед ханом Ниязбаши-бий, Он отрубил головы многим врагам, но с собой их не взял, а привез пленного правителя Боджнурда, Белобородый перс был привязан к хвосту лошади и дрожал всем телом, ожидая своей участи. Расправа последовала без замедления. Два палача бросили старика наземь, подтащили к яме и отрубили голову, насадили ее на пику, чтобы выставить на крепостной стене, а тело бросили в яму.

Затем рубили головы тем, кто в бою посмел поднять саблю на воинов Аллакули-хана и зарубил хотя бы одного хивинца. Головы скатывались в кучу, насаживались на палки и отправлялись на стену. Толпы горожан, приученные к казням, как к самому обычному делу, то восхищались, то смеялись над смертниками: все зависело от того, как вела себя очередная жертва.

Последним было названо имя Кара-келя, сумевшего после трехдневной погони настичь двух из десяти бежавших пушкарей. Кара-кель на коне, подстегивая Егора и Василька камчой, выгнал их на площадь. Ханские нукеры вывели еще трех артиллеристов. Сергей вышел сам. Аллакули-хан некоторое время рассматривал их, затем перевел взгляд на Сергея, брезгливо усмехнулся и покачал головой, Ясаул-баши, дождавшись кивка хана, торопливо объявил приговор. И палачи, подхватив Егора и Василька, поволокли к дворцовой стене. Никто из стоявших пушкарей сразу и не понял, что собираются с ними делать, И только когда диким криком завопил Василек, а вслед за ним и Егор, все поняли — их посадили на кол. Смерть эта была самой мучительной, ибо наступала она не сразу. Душераздирающие вопли друзей потрясли Сергея, и он, понимая, что такая же участь ожидает и его, оттолкнул плечом нукера и выскочил на середину площади:

— Ну, хан, дорогой маградит, хороша твоя милость, да еше хлеще твоя ярость и злость! Ты что же делаешь, кость бы тебе в горло! Да отруби нам лучше головы, чем издеваться-то! Сжалься же ты, не стыди перед народом, дай умереть молча!

Хан усмехнулся, повел бровью, и Сергей мгновенно оказался на прежнем месте. Вскоре выволокли пушкарей и принялись сечь розгами: по семьдесят девять ударов выдержал каждый. Это было высшее наказание плетью. Полуживых, потерявших сознание пушкарей оттащили от места расправы, побросали в арбы и отправили в Чарбаг. Сергея не тронули. Уже встав с трона и собираясь уходить, Аллакули-хан сказал ему: