Семь месяцев
Шрифт:
Как я, человек, разбирающийся в искусстве примерно на минус десять процентов, должен понимать то, что пытается сказать мне художник синей каплей краски на белом холсте? Мой четырехлетний ребенок мог бы нарисовать лучше.
— Перестань осуждать искусство, — говорит Эмори сквозь стиснутые зубы, на этот раз в гневе сжимая мою руку.
— Я не осуждаю искусство. Ты слышала, как я что-то сказал?
— Любимый, я слышала твои мысли за пять рядов позади тебя.
Нас догоняет Грей, держа на руках
Сан и она встретили нас здесь, в галерее. Мне пришлось подкупить одного из охранников, чтобы тот впустил Брук. Судя по всему, детей в галереи не пускают из соображений безопасности. Я думаю, что это полная ерунда, и этот парень просто хотел мои деньги.
Но мне все равно, у меня их достаточно. Мне не тяжело засунуть стодолларовую купюру в глотку какому-нибудь охраннику. Зачем ему вообще сто долларов?
Он должен был стремиться к большему. Я бы, наверное, заплатил тысячи, чтобы моя дочь была здесь с нами.
Я даже не хочу быть здесь. Я ненавижу пляж. Песок проникает повсюду, особенно когда вы носите костюм Brioni и вам нужны лоферы вместо кроссовок. Говорю вам, как только мы вернемся к дому Дэвисов, пляж Эль-Матадор будет уже в их доме, а не там, где он сейчас.
— Папа, смотри! Это очень мило.
Брук указывает на розовый холст. Буквально просто розовый. Ничего больше. Просто розовый. Хорошо, в нем есть крошечная блестящая дорожка. Но с таким же успехом это мог быть просто чих. Я раньше чихал блестками. Это бывает, когда у тебя есть дети. Вы найдете их везде, даже в собственном носу.
— Это красиво, — искренне говорит Эмори. Я смотрю на неё, потому что… КАК?!
— Это просто розовый холст, — констатирую я.
— Да. Но в этом есть смысл.
— Он розовый.
— Это успокаивающая картина, — говорит Эмори, все еще анализируя холст.
Я повторяю еще раз.
— Он просто розовый.
— «Прикосновение юности», — читает Сан название картины. — О да, я вижу это.
Теперь они просто разыгрывают меня, не так ли?
— Он очень розовый.
— Но послушай, папа, в нем есть блестки!
— Да, Майлз, в нем есть блестки, — моя жена указывает на блестки в розовом. — Интересно, что это означает. Может быть, отражение… — она напевает, размышляя. Эмори смотрит на картину более пристально, эмоции, о существовании которых я даже не подозревал, отразились на её лице. Что, черт возьми, она видит, чего не вижу я? — «Прикосновение молодости». Да, это определенно отражение. Художник хочет, чтобы мы вспомнили свое детство.
Может быть, подумать о увлечениях, которые у нас были, и подумать, что воплоти
— Это золотые блестки на розовом холсте.
Эмори поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Её лицо лишилось всех тех эмоций, которые я видел секунду назад.
— Напомни мне больше никогда не приводить тебя в художественную галерею.
Чертовски…
— С удовольствием.
ГЛАВА 66
«Я вижу будущее, оно не выглядит красивым» — Hurt Again by Julia Michaels
Эмори
— Ваш муж дома, миссис Кинг? — спрашивает Айрис, как только я открываю ей дверь. Она даже не здоровается со мной. Почему эта женщина так меня ненавидит?
— Дома
— Не могла бы ты попросить его поговорить со мной, пожалуйста? Это важно.
Как будто она все равно не войдет внутрь. Я оглядываюсь через плечо и обнаруживаю, что Майлз все еще сидит на диване с Брук на коленях. Они вместе играют в монополию, хотя он играет на двоих, так как Брук понятия не имеет, что происходит.
Она просто играет за блестящую туфлю, которую решила использовать в качестве своей игровой фигурки.
— Почему бы вам не зайти внутрь? Тогда вы сможете сами сказать ему, — я отхожу в сторону, чуть шире открывая дверь для Айрис.
— Спасибо, — она улыбается мне.
Она улыбается мне. Это что-то новое.
— Я бросаю кости, папа? — взволнованно спрашивает Брук. Не думаю, что Майлз успевает ответить, как по комнате разносятся звуки катящихся по доске игральных костей.
— ЧЕТЫРЕ! — ликует она. — Раз, два, три, четыре, папа. Я покупаю это, хорошо?
Майлз усмехается.
— Ты не можешь, у тебя недостаточно… Ладно. Ты можешь это купить.
— УРА! — она хлопает в ладоши, наблюдая, как Майлз достает карту, принадлежащую ей только что купленной улицы. Он даже не берет её деньги.
— Я никогда не видела, чтобы малыш с таким энтузиазмом относился к монополии, — говорит Айрис рядом со мной, напоминая мне, что она все еще здесь. Как я забыла, что она здесь всего за одну минуту?
— Он делает это для неё забавой.
Поскольку Майлза не волнует, есть ли у Брук деньги на оплату улиц, аренду или другие монопольные расходы, он просто позволяет ей делать то, что она хочет и выигрывать. Каждый раз.
Все это время он играет по правилам. Он платит ей — часто, учитывая, что Брук покупает каждую улицу, на которую она попадает, — он не вытягивает карту выхода из тюрьмы, когда у него её нет, в отличие от неё. Кроме того, он никогда не заставляет Брук платить арендную плату, когда она приземляется на любую из его двух улиц.