Семь лепестков
Шрифт:
— И как?
— Интересно. Европейский вариант феминизма вообще интересней американского.
— А что, существует несколько феминизмов?
— Феминизмов существует более чем несколько. Их basically существует до хуя и больше.
— И как они различаются? — спросил Антон, не столько потому, что ему это было так интересно, сколько из-за того, что он вообще не знал, что надо делать после секса. Хорошо, когда можно вместе покурить или — еще лучше — когда девушке надо куда-то бежать. Это незнание, не особо удручавшее его во время редких половых контактов, сейчас беспокоило не на шутку — пожалуй,
— Весь вопрос заключается в том, — объясняла тем временем Лера, — является ли разница между мужчиной и женщиной биологической или социально-конструируемой.
— Ну, это вроде как ясно… — сказал Антон несколько смущенно, — у мужчин типа мужской половой член…
— А у женщин — женская половая пизда, — кивнула Лера. — Но каковы отсюда следствия? At first, мужская сексуальность сосредоточена в одной точке, в фаллосе, то есть на хую. А он, как ты знаешь, либо стоит — либо нет. Отсюда — приверженность мужчин к бинарной логике, принципу either/or то есть, прости, или-или. Во-вторых — сосредоточенность на одном. В смысле — на одной идее, одной мысли или одном чувстве. И причина этого — то, что если у женщины вся поверхность тела эрогенна, то у мужчины — только хуй.
— Почему это — только хуй? — возмутился Антон. — Да я каждый раз, когда хорошенько покурю, чувствую, что у меня все тело открыто космосу. А от кислоты, сама знаешь, вообще кончаешь всей поверхностью. И внутренними органами тоже. Хуй при этом лично у меня вообще не стоит. Да и у других, похоже, тоже.
— Вот поэтому наркотики и запрещены, — сказала Лера, — потому что наше общество, в смысле европейское, фаллоцентрично… то есть ориентировано на мужское начало. И потому женщины и так называемые наркоманы — естественные союзники.
Естественные союзники сидели на большой разложенной тахте, посреди однокомнатной квартиры, которую Антон снимал. Только воспитанная Лера могла спросить, курят ли здесь, потому что даже стены, казалось, пропахли застарелым запахом травы, смешанной с «Беломором». Из мебели в комнате были еще два стула и этажерка с дешевым двухкассетником. Антон собрался было включить Shaman, которых он слушал последний месяц, но подумал, что музыка может напомнить Лере о смерти ее подруги, и поставил Moby.
— А что ты делала у Шиповского? — спросил он.
— Где? — не поняла Лера. — А! в конторе этой? пыталась купить квартиру… точнее, приносила извинения по поводу сорванной сделки.
— Так это про тебя Гоша рассказывал? — догадался Антон. — Ну, про расселение коммуналки.
— Угу, — кивнула Лера, — мне Поручик обещал дать денег и в последний момент передумал.
— В смысле — в долг дать?
— Как бы в долг. Беспроцентным кредитом с неопределенным сроком возврата. Какая, впрочем, разница, раз все равно не дал? С другой стороны, чего удивляться? На него никогда нельзя было положиться.
— А вы правда со школы все знакомы?
— Ну да. Basically. Ромка был немного в стороне, он был типа главный комсомольский босс, едва ли не в райкоме сидел… мы его не очень любили. Леня и
Лера замолчала, и Антон неожиданно сообразил, что Shaman ей бы ни о чем не напомнили — ведь кассету-то слышал он один. Вот идиот, обругал он себя, а вслух сказал:
— Какая ужасная смерть…
Лера кивнула и полезла за следующей сигаретой.
— А ты не знаешь, — осторожно спросил Антон, — что значили ее слова про последний лепесток?
— Ну, — задумчиво протянула Лера, щелкнула Zippo, затянулась и, помолчав, добавила, — догадываюсь в общих чертах. Это была такая детская игра… помнишь сказку про цветик-семицветик?
Антон кивнул, хотя сказку помнил смутно.
— Ну, Женька верила в то, что иногда ее желания сбываются… собственно, это я придумала. Она как-то раз не хотела в школу идти, и я ее уговорила съесть таблетку пенициллина, на который у нее была аллергия. И стишок прочитала. А потом еще раз, летом после десятого класса, она загадала… ну, в общем, чтобы трахнуться хорошо… и я позвонила Поручику, с которым у нас осенью как раз был роман, и он к ней очень удачно сходил в гости. Потом они еще несколько месяцев встречались, и вообще с тех пор все у нее с мужиками было хорошо… в смысле, нормально. Как у всех, одним словом.
Лера погасила сигарету и добавила:
— Третье желание было как-то связано с Володькой Беловым, это уже в институте было… мы тогда меньше общались. Ну, потом их было еще три, видимо. И это было как раз последнее. Ты же помнишь, она еще стишок читала: лети, лети лепесток, через запад на восток…
— Не, не слышал, — сказал Антон, — я в ушах был… в смысле, музыку слушал. А с чего вы, кстати, взяли, что это была марка с кислотой? От кислоты ведь никто еще не умирал. Может, там как раз и был тот самый пенициллин?
Лера возмущенно заговорила — мол, непонятно, откуда это Антон может знать, что от кислоты никто не умирает, вот от экстази уже человек десять в Англии умерло, может, у Женьки была индивидуальная непереносимость и вообще… и с каждым сказанным словом она все яснее понимала, что все ее возмущение вызвано лишь одним: она ни за что не хочет себе признаться, что Женьку убили. И убил ее кто-то из своих, из тех людей, которых она знала всю свою жизнь. И все это время стишок про лепесток, облетающий землю, вертелся в голове у Антона, и он все пытался вспомнить, где же видел его совсем недавно.
Нет ничего противней, чем телефонный звонок, который будит тебя ни свет, ни заря — в одиннадцать или даже в десять часов. Канабиол все еще гуляет в крови, и спросонья ты с трудом различаешь границы яви.
— Алло, — пробормотал Антон.
— Это Владимир Белов, — сообщила телефонная трубка, — мне Поручик… то есть Нордман… сказал, что ты Лере рассказывал кое-что интересное… про Женькину смерть.
— Да, — ответил все еще непроснувшийся Антон.
С их встречи прошло уже два дня, и сейчас было трудно вспомнить, что он говорил тогда… да, про смерть, конечно. Сон подобен смерти, надо проснуться в конце концов.