Семь храмов
Шрифт:
От красных и фиолетовых цветов я привычно перевел взгляд на мощные стены и темные окна пресбитерия. [4] Если вы идете с этой стороны, то Аполлинарий непременно удручит вас своей тяжеловесностью и вынудит ускорить шаг, потому что вы слишком приблизились к нему и он кажется вам неприступной крепостью, которая угрожающе склонилась над вами и того и гляди погребет вас под одной из своих бесчисленных, а на самом деле — точно сосчитанных каменных обтесанных глыб. Лучше смотреть не с востока, а с юга, ибо только оттуда храм виден целиком. Тогда он кажется светлее и приветливее; однако лишь с
4
Возвышение для алтаря и мест духовенства в восточной части католического храма.
Я скользил взглядом по контрфорсам, смотрел то на одни, то на другие окна — на их свинцовые переплеты, на изгибы карнизов. Кладка под пресбитерием была изъедена временем, желтоватая штукатурка шла зелеными пятнами, а возле земли так и вовсе поросла мхом; в некоторых местах она от сырости вздулась, образовав хрупкие карманы, облюбованные насекомыми. Там же, где был голый камень, блестела влага и змеились трещины. В зазорах между глыбами давно уже обосновались лишайник, гниль и чернота. Я видел пауков, вылезших из щелей погреться на солнышке. На откосе высокого окна сидел коричневый таракан. Он явно только что проснулся и был чем-то неприятно удивлен.
Прежде это место знавало других обитателей. Наружные полуарки служили балками для навесов, сделанных из связанных жердей, и из-под их сени тянули свои покрытые струпьями руки нищие, выпрашивавшие подаяние у спешивших к обедне ремесленников, судейских и торговцев. Нищие тоже были объединены в цех и защищали свои убогие доходы, враждуя с деревенскими чужаками, у которых не было вообще ничего. От пристанищ попрошаек не осталось нынче и следа, но самаритянский дух все еще витал здесь. Неподалеку от храма располагался центр для лечения наркоманов — этих прокаженных двадцатого века.
Сегодня утром тут никто не бродил, все попрятались от бьющего в глаза солнца. Аполлинарская улочка была тиха и пустынна. Прихожан тоже не было видно — храм закрыли на реставрацию. В общем, все как раньше, разве что на площадке перед бетонным зданием детского садика на другой стороне улицы возле статуи стоящей на коленях девочки появилась еще одна статуя.
Это оказалась та самая женщина, за которой я недавно шел. Крепко сжимая свою коричневую сумку, она неотрывно глядела на стилизованное каменное олицетворение невинного детства. Кажется, оно ей что-то напомнило, я видел, как шевелятся у нее губы. Я решил подойти поближе, странное зрелище человека, разговаривавшего со статуей, заставляло меня нервничать, и, разумеется, я напрочь позабыл о том, что больше не ношу форму. Очутившись рядом с женщиной, я тихо спросил, чем могу ей помочь.
Она показала на изваяние и сказала:
— Этого не может быть…
Не может быть — чего? Этого уродливого здания, которое совсем сюда не вписывается? Или учреждения, которое в нем располагается? Сначала «Ядовитая хижина» и череда нашумевших убийств в ее окрестностях, а потом, когда притон уничтожили, — детский садик, эдакий символ просвещения! Но дух места так просто не истребишь. Однако в удивленном взгляде расширившихся глаз женщины в очках и с сумкой читалась не досада, а скорее паника. Мне пришло в голову, что пожилая дама не в себе. Возможно, она шла к врачу, например в психиатрическую клинику,
— Это всего лишь статуя. Если вы идете к врачу и заблудились, то я вас провожу.
— Разве вы не видите? — повернулась она ко мне, и в ее голосе прозвучало огорчение. — Или вы не знаете эти цветы?
Конечно же, она помешанная, теперь я был в этом уверен. Тем не менее скользнул взглядом по статуе: потрескавшийся серый бетон, вместо отвалившейся левой руки — ржавая проволока. Голова изуродованной девочки была темнее, чем тело: там собиралась роса. На макушке красовался венок из цветов — живых, ярко-желтых, который тут наверняка забыла какая-нибудь другая девочка, живая, из плоти и крови.
— Они свежие, — произнесла маленькая дама в очках. — Кто-то нарвал их рано утром и сплел из них венок. Венок для каменной девы. Как же это? Испокон веку эти цветы расцветают только по весне.
— Ну и что? — успокаивал я ее. — Совсем рядом, внизу под холмом, находится Брожкув; кажется, так он называется, этот ботанический сад при факультете естественных наук. Возможно, им удалось вывести новый вид, который цветет осенью.
Она посмотрела на меня так, как будто с ума сошел я, а не она.
— Вот эти цветы? Да я на коленях бы молилась тому, кому это удалось! Видите ли, господин, это растение лекарственное и довольно ценное. Оно цветет только ранней весной.
В голове у меня мелькнуло детское воспоминание. Я с бабушкой иду собирать желтые цветочки… Мед, сироп от кашля. Старинные рецепты.
Я присмотрелся внимательнее. Маленькая женщина отступила в сторону, чтобы мне было удобнее. Подняв руки, я бережно снял венок с каменной головы. Повертел его, понюхал. Внезапно я сообразил, как называются эти цветы. Мать-и-мачеха.
Я еще держал венок в руках, когда откуда-то донесся тяжелый удар, сопровождаемый отвратительным глухим металлическим звуком. Это пришло из воздуха, с высоты, родилось из колебаний атмосферы. Когда опять воцарилась тишина, я, по-прежнему сжимая в руках желтый веночек, поднял взгляд. Невысокая женщина исчезла, я стоял перед скульптурой в одиночестве. И снова то же самое: теперь удары выстроились в цепочку и оглашали окрестности странными разнородными звуками. Бим-бам, бим-бам, однако иначе, чем следовало бы. На церковной башне раскачивался колокол, и звонил он фальшиво. Часы на руке показывали без четверти девять. Я перепугался. Храм закрыт, но в нем звонят к службе!
Я вовсе не храбрец. Из больничной проходной я позвонил в полицию. Машинально набрал номер своего бывшего начальника, и у меня отлегло от сердца, когда в трубке раздался голос его заместителя. Патрульные — я знал их обоих — прибыли через четыре минуты. Кошмарный звон терзал слух и не прекращался.
Двери бокового входа оказались приотворенными. Мы вошли. В одном нефе царил полумрак, грязные окна пропускали внутрь серую муть — здесь надо было реставрировать даже дневной свет. Неф пуст, на алтаре пыль, за органом — тени и паутина. Мы шагнули в темноту под клирос и на ощупь, а еще больше — на слух, ибо колокольный грохот здесь просто оглушал, отыскали дверцу, ведущую к лестнице на звонницу. Заперта она не была. За дверцей ожидала чернота, первую ступеньку осветила зажигалка одного из полицейских. Мы перескакивали сразу через две ступени, так что огонек скоро уже не потребовался, его заменили белые солнечные лучи.