Семь дней Создателя
Шрифт:
— Вспотел, — она подняла руку над головой и не заметила, что ладошка окрасилась.
Суданский поймал её руку и сунул под пиджак.
— Знаешь, отчего кровь красная, а не бесцветная? Чтобы страшно было проливать её. Была б она синенькой или жёлтенькой — не так боялись, легче шли бы на убийство.
Она прижалась к его груди лицом и спросила:
— Тебе сколько лет?
— Пятьдесят, а может, все семьдесят, — печально сказал Виктор Петрович.
— Семьдесят? Ну, ты врать-то горазд шибко, —
— Девочка дорогая, я понимаю, что тебе не пара, но сердцу не прикажешь…
— Ты погоди про сердце: я о другом. Ты меня хочешь? Ну-ка, посмотрим, — девушка попыталась расстегнуть Суданскому штаны, но Виктор Петрович поймал её руку и удержал от опасного эксперимента.
— Разочаруешься, — шепнул он ей на ухо.
— Нет, — шепнула она и погладила ширинку его брюк. — Я тебя вылечу.
Галина легла на лавке, примостив голову на его коленях, млея от "кайфа", не сводя с Суданского нежного взгляда.
— Поцелуй меня, — она капризно надула губы.
Он не без труда склонился и чмокнул её в лоб.
— Сподобилась! — насупилась Галина. — Как старый дед внучку. Ещё отшлёпай и домой отправь. Ты поцелуй страстно, как любишь…. Докажи, что любишь. Докажешь — я твоя.
Голова девушки всё больше тяжелела, а фразы давались с трудом. Суданский не решился целовать её в губы, а положил ладонь на упругую грудь и чуть придавил. Галка глубоко вздохнула и закрыла глаза:
— Кайф!
Компания, в которой — надо было раньше сказать — было три девицы и двое парней, нанюхавшись бензину, постепенно уходила в прострацию. Поймав кайф, они не пели, не плясали, словом, не резвились, а тихонько отрешались от окружающего мира, самоуглубляясь, наслаждаясь душевным состоянием, отыскивая в глубинах сознания россыпи алмазов и драгоценных камней. Об этих удивительных открытиях окружающий мир узнавал по тихим редким бессознательным возгласом или быстрому-быстрому невнятному бормотанию, заканчивающемуся тяжёлым вздохом разочарования.
Прошло немало времени.
Подъехал милицейский "уазик", из него вылезли трое.
— Ну, так и есть, опять эта шпана здесь! Бей их, Коля, по головам, один хрен за эту мразь ничего не будет.
Ночь взорвалась хрястом ударов, топотом ног, воплями, матом, визгами девчат. Хрипел и рвался под тяжестью чужого тела Виктор Георгиевич:
— Трупак, Андрюха, помогите! У, падла ментовская! А-а-а!
Галка очнулась и порхнула с лавки в темноту. Узкий луч света упёрся в Суданского.
— Тут мужик какой-то, Колян. Глянь-ка. Ой, мать твою…. Никак покойник?
Суданский представил, как выглядит его лицо в свете фонарика. Для пущего страха он настежь распахнул
— Ой, Ко-ля….
Послышались шаги.
— Что тут у тебя?
— Сам смотри.
Вся эта сцена доставила Суданскому огромное наслаждение, и он решил продолжить игру. С сухим треском рвущейся материи лишил себя уха, отправил в рот, пожевал и проглотил. Сунул туда же палец и отгрыз с него мякоть, белой костяшкой поманил к себе обалдевших от страха ментов.
— Мамочки, — пролепетал один, а другой упал на колени так стремительно и профессионально, будто век этому учился, и заверещал что-то бестолково, непонятно, налицо являя все признаки сошедшего с ума человека.
Ни слова не сказав, Суданский обшарил карманы двух остолбеневших милиционеров, изъял бумажники, часы, дубинки и фонарик. Оружия не нашлось. Третий участник нападения, оставив Виктора Георгиевича, кинулся в машину, и через минуту рёв её двигателя затих в отдалении. В последнем блике погасшего луча фонарика лицо Суданского отразило чувство полнейшего удовлетворения.
— Эй, кто там живой остался? — крикнул в темноту.
Подошёл Виктор Георгиевич, лаская шишку на голове:
— Не ори, их ветер не догонит. Как тебе удалось, супермен?
— Просто, — пожал плечами Суданский и кивнул на парализованных страхом ментов. — Что за клоуны?
Один по-прежнему стоял на коленях и плакал. Второго нервный тик застолбил стоячим, лишив сил шевелиться даже.
— Не видишь — менты поганые, — сказал Виктор Георгиевич. — Слушай, дай-ка я с ними счёты сведу.
Он зашёл за спину служителям порядка и так саданул стоящего, что тот побежал с ускорением вперёд, чуть не упал, но не упал, а рванул бежать прочь во все лопатки. Тому, что был на четвереньках, повезло меньше: Виктор Георгиевич три раза успел вонзить ботинок в его задницу, прежде, чем несчастный принял вертикальное положение и кинулся догонять товарища.
— А-та-та! У-тю-тю! Ату их, ату! — веселился Виктор Георгиевич. — Держи поганых!
— Даровитый ты мужик, трупак, — сказал он, успокоившись. — Я, пожалуй, пойду, а ты появляйся, приходи: мы примем тебя в нашу компанию. Мы тут почти каждый вечер кайфуем.
— И не стыдно у здания правосудия?
— Какое правосудие? Где оно? Кто, где и когда по правде судил? Ты видел сам, что менты творят, а сунься с жалобой — срок отхватишь. Может, и была правда, но не в наше время и не в нашей стране. Бывай.
Виктор Георгиевич ушёл, а Суданский долго стоял недвижимым, переваривая последнюю новость, с невесть откуда взявшейся сердечной болью. Наконец, решившись, одолел невысокую оградку палисадника и долго остервенело крушил стёкла зарешёченных окон милицейской дубинкой.