Семь дней Создателя

Агарков Анатолий

— Значит не судьба.

— И это в день моего рождения?

— Ну, не могу я здесь — ты можешь понять? Боюсь этого дома.

— Иди к себе.

— Ты не проводишь?

Мы спустились вниз, и вышли из дома. Шумел прибой, полная луна освещала окрестности. Кошачий вой заставил Любу вздрогнуть. Я обнял её плечи.

— Не бойся — я с тобой.

Подошли к флаеру.

— Зайдёшь?

— Отдыхайте. Утром увидимся.

Люк-трап

опустился, Люба вошла, люк-трап поднялся.

— Билли, какая луна! А запах моря! Ты знаешь, что такое дышать полной грудью?

Билли молчал. Люба вышла на связь.

— Гладышев, мы улетаем.

— Что так скоро?

— Неприютно у тебя. Может, с нами?

— Я привык.

— Тогда, прощай.

— Стойте, стойте, кошку отпустите.

Опустился люк-трап. Белая кошечка прошествовала по нему и прыгнула мне на грудь. Вздрогнул от неожиданности. Господи, хоть ты не царапайся. Но с ней было всё в порядке. Она нежно мурлыкала и тёрлась головой о мою шею.

— Пойдём домой, красавица.

Вечером следующего дня у горящего камина:

— Билли, твоя оценка происшедшего.

— Кот сошёл с ума, перебрав валерьянки — такая версия устроит?

— Откуда он взялся? Ты веришь в реинкорнацию душ?

— Создатель, откопай Костины останки и утопи где-нибудь подальше в море.

— Думаю, кота этим не отвадишь. Его следует убить.

— Ты становишься кровожадным.

— Ты убил Костю, я убью его перевоплотившуюся душу.

— Есть иное решение — покинь этот дом. Столько трагических событий здесь произошло. Чёрная аура тяготеет над ним.

— Возможно, ты прав. Я подумаю.

Думал до утра, а с восходом солнца не вышел на пробежку — начал собираться. Взял фотографии Мирабель, Костин альбом — от ползункового детства до курсантства на Сахалине. Конечно, гитару и Любин подарок.

— Билли, как на счёт флаера?

— Куда собрался?

— На Коралловый остров.

— И чем будешь заниматься?

— Грустить.

— Любимое занятие.

— Что ты понимаешь? Человек живёт своей памятью, а на острове я был счастлив с Элей.

— А в космосе с женой не хочешь быть?

— Ещё успею — куда она денется?

— Избаловали тебя.

— Значит, стою.

— А может, человек порядочный?

— Другой ей не дано быть. Так как насчёт флаера?

— Да, пожалуйста.

За окном мелькнула тень.

— Карета подана, ваше сиятельство.

— Именно вот так и почаще впредь.

Что делать с белой кошечкой?

— Ты со мной,

милая?

Она потёрлась о ногу. Наверное, со мной. Что ж, я рад.

— Милости просим в "тарелку".

Но когда направились к трапу, с крыши дома раздался предостерегающий вой.

— Кис-кис, глупенькая, чего испугалась?

Но беляночки и след простыл. Не судьба.

Билли:

— Стартуем?

— А не устроить ли отвальную?

— На грудь?

— Не помешает. Но я грозу имел в виду.

— Откуда эта тяга к стихиям?

— Может, душа такая — мятущаяся?

Буря грянула на славу — во мраке молнии блистали, и беспрерывно гром гремел. Потоки воды с небес чередовались градобоем.

— Не жалко окрестную флору с фауной? — ворчал Билли.

— Жарь, жарь, такие катаклизмы природе на пользу. Ты чувствуешь запах озона? Ни черта ты не чувствуешь. Жаль, что ты всего лишь виртуальный разум — сейчас бы побегали по лужам под дождём.

— Бегай — я всегда с тобой.

— Это не то. Помнится, кто-то на грудь обещал.

Задетый за живое Билли впрыснул такую дозу, что я и про гитару забыл — едва добрался до кровати.

— Шумел камыш, деревья гнулись….

На большее не хватило — сморило.

Сон приснился чудный. В избушке деда Мороза я и бабки его Серафимны.

— Вот и сыночка с войны вернулся, — хозяюшка ткнулась мне в грудь хлюпающим носом. — Я знала, я ждала.

Алексей Петрович мялся за её спиной:

— Да погодь ты, дай раздеться человеку.

Скинул московскую дублёнку на лавку у печи.

Бабка:

— Шинелка у тебя добрая. И звезда на шапке. Садись к столу.

Подумал, рехнулись старики, и сел. Дед разлил пахучий самогон по стаканам, тарелки придвинул с закусками.

— Ну, за возвращение.

Бабка руками машет:

— Что же мы одни? Тебя, сынок, невеста дожидается. Сейчас покличу.

И ушла в пуржливую ночь, накинув платок и шубейку.

Вот как! Невеста? Любопытно.

Вернулась скоро и не одна. Хорошенькая девушка в сельском наряде…. Да что там, Люба Чернова собственной персоной предстала очам.

— Здравствуй, милая.

Смущается, не узнаёт, или делает вид.

Усадили рядом, налили в стаканы, чокнулись, выпили. Головка моя поплыла, поплыла. Что говорили, чему смеялись — не помню. Только бедро упругое, притиснутое, плечо и локоть…. Да ещё кудри роскошные, мятой пахнущие, в которые так хотелось зарыться носом.