Семь часов до гибели
Шрифт:
Теперь для Нечаева было важно точно выйти на место, где встречаются две волны и где примерно на минуту вода как бы успокаивается. А затем волны снова начинают свой разбег и, вспухая до неба, расходятся в разные стороны, чтобы встретиться, исчезнуть друг в друге, родиться вновь…
Этих нескольких десятков секунд должно было хватить на то, чтобы корабли могли сойтись борт к борту, переправить на ледокол врача и раненого и разойтись.
— Правая, малый вперед! — командовал Нечаев. — Право руля десять! Так держать!
Капитан
— Двенадцать… восемь… семь метров до «Витязя», — докладывал вахтенный помощник.
— Товарищ капитан, — негромко позвал Петрищев, но Нечаев не среагировал.
«Витязь» уже застопорил машины, а «Мурманск», хотя и медленно, но шел вперед.
— Григорий Кузьмич, — Петрищев наклонился к Нечаеву. — Пора «стоп»! Промахнемся опять…
Нечаев вздохнул, как всхлипнул, но сказать ничего не смог, а лишь кивнул Петрищеву.
— Стоп, машины! — скомандовал Петрищев.
И почти в ту же секунду сильный толчок, удар металла о металл…
Этот удар услышали в кубрике «Витязя».
— Раненого на палубу! — приказал Шульгин.
Матросы подняли носилки с Королевым и осторожно понесли по крутой лесенке вверх.
Когда Шульгин, поднимаясь следом за ними, оказался на палубе, то в первый миг ничего не мог понять. Вместо ожидаемого простора моря и неба прямо перед собой увидел какое-то необъяснимое белое препятствие. Но тут же понял, что это борт ледокола, неприступной стеной уходящий вверх, прямо в самые облака.
Матросы с носилками беспомощно переминались, глядя то на Шульгина, то на громаду ледокола, то на капитанский мостик.
Поднять раненого на борт «Мурманска» было невозможно.
С мостика ледокола, далеко внизу, были видны растерянные люди на палубе «Витязя».
— Мы не можем, не успеем его принять, — морщась как от боли, сказал Петрищев и показал Нечаеву на море, начинающее вспухать новыми волнами. — Если сейчас не отвалим, разобьем друг друга наверняка.
— Малый назад, — как бы не слыша его, скомандовал Нечаев.
«Мурманск» медленно двинулся, обдирая краску о борт «Витязя».
— Стоп, машины! — скомандовал Нечаев и, сняв фуражку, промокнул платком лоб, шею…
Теперь корабли соприкасались только в том единственном месте, где их борта почти совпадали по высоте — борт ледокола был выше всего-то на метр с небольшим. Но были потеряны драгоценные секунды.
Матросы быстро подхватили Шульгина и носилки с раненым, передали из рук в руки матросам с «Мурманска», те торопливо приняли…
— Раненого и врача в вертолет, быстро! — командовал Нечаев, будто гвозди заколачивал. — «Витязю» — отвалить немедля! Левая, малый вперед!
14.21. Ему осталось жить…
Шульгин проверил, как закреплены носилки,
Митя подмигнул ему. Шульгин устало улыбнулся в ответ.
— Разрешите взлет? — спросил Кусаков в радиопереговорное устройство.
— Давай! Давай! — услышал он непривычно торопливый голос Нечаева. — Что ты возишься, черт бы тебя драл?!
Вертолет поднялся в воздух, когда палубу начало заваливать.
— Всем с палубы! — приказал Нечаев. — Занять места согласно аварийному расписанию. Надеть спасательные пояса! Руль — лево двадцать!
Нечаев пытался выйти из-под удара гигантской волны, которая неотвратимо неслась на него, пытался успеть поставить корабль так, чтобы встретить удар прямо, форштевнем…
Но не успел, сказались те, потерянные секунды.
Многие тонны воды с маху обрушились на корабль и скрыли его, казалось, навсегда.
Но вот ледокол появился опять. Он валился на бок, как кулачный боец, сбитый с ног предательской свинчаткой.
Кренометр показывал: 42 градуса… 43… 44… 45…
14.24. Ему осталось…
— Они переворачиваются! — в испуге закричал Шульгин, указывая вниз. У ледокола уже обнаружилась темно-красная ватерлиния.
— Вот почему… — с трудом произнес Кусаков, — вот почему он торопил нас.
Раненый слабо застонал. Шульгин склонился над ним. Промокнул тампоном лоб, прижал влажную губку к черным, потрескавшимся губам.
Раненый шептал беспрерывно что-то неслышное, никому неведомое, понятное только его боли, проникшей во все клетки тела, из которого исчезало неясное желание — жить.
Шульгин прослушал его, прикладывая трубочку стетоскопа к израненной, искалеченной груди. Усталому сердцу становилось все труднее перегонять кровь в артерии. Мишка Королев трудно расставался с жизнью, которой толком-то не видел.
Шульгин прижался горячим лбом к ледяному оргстеклу вертолета и смотрел вниз и назад.
Огромная волна вновь накрыла корабль, но уже с другой стороны. Когда волна схлынула, стало видно, как ледокол, сначала очень медленно, а потом все быстрее и быстрее стал выпрямляться, миновал нормальное положение, резко завалился на правый бок, снова исчез в огромном пенном водовороте… Появился вновь и выпрямился окончательно.
Лишь по правому борту не осталось ни одной шлюпки, ни одного баркаса — их сорвало шкодливой стихией.
— Так-так… — протянул профессор Романов, склонившись над раненым и обращаясь к анестезиологу, — выводите больного из шокового состояния! — Затем старшей сестре: — Приготовьте все для пароцитеза. Проверим, есть ли что в печени.
— Прошу прощения, Юрий Иванович, — тихо возразил Шульгин, — ведь вот, смотрите: сигналы раздражения брюшины выражены нечетко… В отлогих частях живота притупление…