Селеста, бедная Селеста...
Шрифт:
— А обувь? — опять всполошилась я.
— Тебе какой размер?
— Вообще-то 35-й, но можно 36-й.
— Такого нет.
— А какой есть?
— 37-й, 38-й — у мамы.
— А у Тани?
— Я не знаю.
— Узнай.
— Она не даст.
— Почему?
— Не даст.
— Что же делать? У меня только кроссовки и шлепанцы.
— Оу! — взвыл Лешка и убежал. «Сбрендил от моих проблем?» — озаботилась я.
Лешка вернулся с обувной коробкой. Под крышкой обнаружилась пара серебристых туфель без задников на довольно высокой
— Откуда это?
— Мама купила в прошлом году. На Митинском рынке. Мерила, вроде впору, принесла домой, а они 36-го размера. Поехали менять, продавцов и след простыл.
Шлепанцы мне подошли. Лешка сиял. Я поцеловала его в знак благодарности, он разлакомился продолжить.
— Иди, иди. Мне надо переодеваться.
— Я не помешаю.
— Обалдел?
— Мы скоро поженимся, — резонно заметил Лешка.
— Но еще не поженились, — не менее резонно возразила я.
Лешка моргнул, соглашаясь, и поплелся к двери.
— А ты у Марии Алексеевны спросился? — неожиданно вспомнила я.
— А ты как думаешь? — невоспитанно ответил Лешка вопросом на вопрос уже из-за двери.
Дом, куда мы были приглашены на вечеринку, располагался на одной улице с Истоминским. Мы с Лешкой проходили мимо него, гуляя, и я еще обратила внимание на кованую решетку. Дома самого увидеть не удалось, хотя, признаюсь, старалась очень. Но все дома этой улицы стояли в глубине участков за высокими кустарниками.
Мы с Марией Алексеевной рука об руку чинно перешли асфальтовую дорожку. Лешка, чуть отстав, надежно прикрывал наши тылы. Тани с нами не было. Или не позвали, или не пошла.
Я чувствовала себя неловко. Причина не в том, что я иду в незнакомый дом, к незнакомым людям и не в новом экстравагантном наряде. Причина в Марии Алексеевне. Увидев меня на лестнице в собственной юбке и серебряных туфлях, она обомлела. Я поняла: Лешка взял вещи без спросу, и готовилась принять кары небесные. Но Мария Алексеевна сухо заметила:
— Неплохо. — Пошла к выходу, не глядя на сына.
Я же, напротив, сторожила Лешкин взгляд, намереваясь испепелить его своим горящим взором. Лешка искательно заглядывал в глаза матери и избегал моих.
Дом оказался с колоннами, что называется, в колониальном стиле.
Мы торжественно продвигались по засаженной кустами аллее к освещенной площадке перед домом. Мария Алексеевна, горделиво вскинув голову, семенила впереди.
Несколько в стороне от входа под брезентовым навесом размещался длинный стол, уставленный тарелками с едой и бутылками с питьем. Вокруг него толпилось довольно много народу. Я во все глаза таращилась на женщин в причудливых дачных туалетах, мужчин, вальяжно перемещающихся с бокалами и тарелками в руках. В толпе мелькали экспонаты разного возраста, но, как я заметила, преобладали особы немолодые. Особенно привлекла мое внимание одна дама, высокая, статная, с серебристой прической, в длинном сером платье — она стояла в плотном окружении гостей, преимущественно мужчин, и имела
Наше приближение не осталось незамеченным, к нам повернулись головы, а несколько человек пошли навстречу.
Лешка увидел кого-то на противоположной от стола стороне площадки, заулыбался, выпустил мою руку и, здороваясь на ходу, устремился туда.
Я продолжала робко двигаться рядом с Марией Алексеевной к группе, окружающей седовласую даму. Нас приветствовали радостными возгласами. Мария Алексеевна обнималась с женщинами и даже с одним из мужчин. Прочие мужчины галантно прикладывались губами к ее ручке.
Мужчина в вельветовом пиджаке, небрежно накинутом на плечи поверх свободной рубашки, целуя руку Марии Алексеевны, бросил на меня цепкий взгляд небольших темных глаз.
— Прелестная девушка, — произнес он тоном знатока.
— Спасибо, Юрий Константинович, — машинально пробормотала я, умирая от смущения.
— Мы знакомы? — Короткие брови домиком поползли вверх. Знаменитое лицо сморщилось в попытке вспомнить.
— Наполовину.
Старая шутка имела неожиданный успех. Послышались смешки. Пожилая толстуха спросила, вертя каштановым шиньоном:
— Что? Что? Что она сказала?
— Знакомы наполовину. Это значит, что девушка, конечно же, знает Мастера, а он ее нет.
Толстуха рассмеялась дробненько, словно рассыпала горох, и это вызвало новую волну смеха.
Только старый художник, которого уважительно называли Мастером, не смеялся. Он пристально вглядывался в мое пунцовое от всеобщего внимания лицо. Гости уже отсмеялись и готовы были вернуться к прерванным занятиям, но тут Мастер победно щелкнул пальцами:
— Вот и нет! Мы знакомы не наполовину, а целиком. Вы Аленька. Верно?
Он огляделся, гордясь своей памятью, а я кивнула, догадавшись, что последует дальше. Окружающие снова притихли, заинтригованно ожидая объяснений и предвкушая новый повод для смеха.
— Моя ученица представила портрет этой красавицы в качестве дипломной работы. Картинка называется незатейливо — «Аленька».
Участники вечеринки, подтянувшиеся к нашей группе практически в полном составе, охотно поудивлялись избитой истине о тесноте мира.
Центр внимания переместился на Марию Алексеевну, она оживленно поворачивалась то к одному, то к другому и рассказывала, кто такая и откуда появилась приведенная ею девушка.
Избавившись от всеобщего докучливого интереса, я смогла расслабиться. Последним всплеском внимания оказался жест хозяйки — той самой сановитой дамы, вложившей мне в руку высокий бокал. Я опасливо отхлебнула, определила — холодное полусладкое шампанское, выпила залпом.
Обожаю полусладкое, а еще больше — сладкое шампанское. Пусть говорят «плебейский напиток». Пусть тонкий вкус требует отдавать предпочтение сухому (брют, что ли?). Я люблю послаще. И подозреваю, если бы ценители брюта не были такими снобами, а следовали своим желаниям, они пили бы только полусладкое (сладкое) шампанское.