Секториум
Шрифт:
В одну ночь я осталась без кошки и без подруги. Скоропостижно и неожиданно. Кошку я завела, как только нашла квартиру. Точнее, она сама пришла, сидела на коврике у двери и за время нашего совместного жития ни разу не изъявила желания меня покинуть. Подруга тоже пришла сама, решила, что мне одной будет скучно после общежитского праздника жизни. Той ночью они сбежали от меня обе. С той же ночи раз и навсегда прекратились визиты моих университетских знакомых. Видимо пробег моей подруги по городу в ночной рубашке насторожил общественность, а потом и вовсе отвратил от общения со мной. Тогда и стало ясно, что этот «рок-н-ролл» прописан мне пожизненно.
Среди ночи я проснулась от грохота. Подруга стояла босиком на табурете, кошка, ощетинившись, сидела на посудной полке. Обе не сводили глаз с чайника, над которым кружилась крышка. Сама по себе. То взлетала под потолок, то падала в облако пара, пока ни промазала. Чайник спрыгнул за ней на пол, окатив нас брызгами кипятка. Над газовой конфоркой взметнулся столб огня. Кошка издала рык, кинулась в форточку и спланировала в куст сирени. Подруга вырвала дверной замок и скрылась на лестнице. Я осталась наблюдать, как на белом потолке расползается пятно сажи. Вентиль не закрывался, потому что не был открыт. Огонь висел в воздухе, из ванной комнаты на меня плыл таз, в котором со вчерашнего дня отмокало белье. Если бы окно не было заклеено, я бы последовала за кошкой. Я хотела запереться в шкафу, но очутилась под столом. Таз опрокинулся, с плиты хлынули водопады. Пламя осело. Кухня превратилась в большую лужу. Вода стекала по стенам, булькала у плинтусов. Входная дверь скрипела на сквозняке. Квартиру наполнял запах гари и сырости.
— Кто здесь? — спросила я.
Дверь распахнулась и стукнулась о сломанный косяк. Я рискнула выбраться из укрытия. На кухонном столе было вычерчено помадой слово «Адам».
— Адам, ты? — дрожащими пальцами я расстегнула сумку и стала искать телефонную книжку. — Адам! Ты здесь? — тишина со сквозняком и капелью. — Я звоню шефу!
Не успела я снять трубку, как аппарат выдернул «хвост» из розетки и пустился по комнате крупными скачками: с дивана на стол, со стола на шкаф, со шкафа на люстру, с люстры всмятку об пол вместе с осколками плафона. Тут он и был схвачен мною за шнур.
— Адам, прекрати! Я не шучу.
Шнур вырвался, и конструкция, разваливаясь на части, покатилась под стол. Я отправилась на кухню, но заметила как телефонный аппарат, высунувшись в коридор, с интересом следит за мной. Стоило мне развернуться, — он снова загрохотал прочь.
Один раз мне все-таки удалось накрыть аппарат тазом, но он заскулил как щенок, которому прищемили лапу; а когда я в ужасе отпрянула, выпростался, подпоясал шнуром свои потроха и кинулся на улицу сквозь стекло балконной двери, оставив в нем плавленый трафарет.
Кем в действительности был Адам — вопрос риторический. Как говорится, повод для дискуссии. На вопрос «инопланетянин ли он?» Вега отвечал: «Допустим». Точно также Вега отвечал на все остальные вопросы, касающиеся происхождения Адама. Может быть, он все-таки человек? Все может быть. Одним словом, что про Адама ни скажи — все верно. Верно и то, что в отношении Адама стандартов не существует. Даже секторианский компьютер относился к его личности неоднозначно. Можно сказать, с юмором, — можно сказать, подозрительно.
Адам возник в Секториуме на смену Малику. О Малике я не знаю почти ничего: землянин по происхождению, он большую часть жизни провел в Сигирии и, вернувшись
В те времена Адам еще не был Адамом. В офисном архиве мне попадались документы с его фотографией, выписанные на Моисея Кощеева, Якова Ильича Долболепова и Максимилиана Гадющенко. В его арсенале имелись даже водительские права с такой длинной и сложной фамилией, что я не смогла прочесть ее по частям. Вероятно, инспектор ГАИ должен был попасть в то же затруднительное положение и позволить Адаму дальше нарушать правила. Каждый раз, пресытившись однообразием, Адам выписывал себе новый документ, однако физиономией обладал одной и той же, длинноволосой, наглой и улыбчивой. Поэтому однажды настал момент, когда количество фотографий в анфас и в профиль на милицейских бланках превысило допустимый предел.
Каждый раз, угодив в КПЗ за хулиганство, Адам клялся, что образумится, раскаивался, просил его извинить, заверял, что с ним это случилось по недоразумению и впредь не повторится. А если ледяные сердца защитников порядка не таяли, Адам растапливал их слезами. Мужикам становилось тошно от сопливого воя, они вышвыривали Адама из отделения, но однажды случился конфуз: Адам угодил обратно в камеру раньше, чем ее успели отмыть от соплей. И, что примечательно, с документами на другое имя. В тот же день Вега пересмотрел отношение к его проделкам и лишил своего секретаря права выхода в свет на два года.
Эти годы Адам был вынужден посвятить работе. А когда тучи рассеялись, потребовал себе новый документ, как неоспоримое подтверждение своего присутствия в человеческом мире.
— Хорошо, — согласился шеф, — но это будет последний твой документ. Выбери имя, которое будешь носить отныне и вовеки, как бы ты его ни позорил.
Заключение Адама грозило затянуться еще на год. Из множества имен он не смог остановиться ни на одном. В многообразии он не нашел ничего раз и навсегда подходящего. Ему хотелось «примерить» на себя все, но больше всего на свете хотелось вырваться на свободу. Измучившись, он явился к шефу с просьбой окрестить его как-нибудь, потому что сил не было жить дальше в безымянном заточении. Он дал слово, что примет любое имя и будет носить его под любым позором до конца земного пути.
Шеф согласился и попросил компьютер выбрать наугад связку имен, которая бы соответствовала индивидуальности его безымянного секретаря, и вместе с тем не противоречила общепринятым нормам благозвучия. Машина задумалась, безымянное существо в ожидании застыло пред монитором. «Беспупочный, — написала машина в графе «фамилия». — Адам». «Беспупочный…» — написал шеф в чистый бланк паспорта. У новокрещенного отпала челюсть. Откуда машина узнала, что у него нет пупка? «Славабогувич», — написала машина в графе «отчество».