Секториум

Ванка Ирина

— Рано же еще, — удивилась я.

— Ни х… не рано.

— Ты еще не покурил, как следует. Сядь, время есть.

Юстин достал из пачки вторую папиросу и присел на опору рядом со мной. Никакого притяжения к циркам я не чувствовала. Скорее наоборот. Чем ближе, тем меньше энтузиазма выполнять миссию, которую Секториум столь неосмотрительно на меня возложил.

— Я тя тады на торпеде выпущу, — сказал Юстин. — А то чо мне… За десять километров ты ж не дочохаешь…

— Нет, — возразила я. — Торпедой я управлять не умею.

— Да чо ей управлять? Ты чо? Держись за нее, да и ладно. А я приспущусь…

— Нет, — повторила я тоном, не допускающим дискуссии. — Сделаем, как в прошлый раз. Ты меня быстренько спустишь с трапа и смоешься.

— Да ты чо? Они ж меня с говном сожрут!

— Не

сожрут. Не успеют.

— Ну, ты, коза, даешь!

— Я не коза. Сядем, я выпрыгну, а ты смоешься.

— Тады подальше от этого говнюшника.

— Только не за десять километров.

Юстин нахмурился, а я подумала, что зря уверяла шефа в своей самостоятельности, если не способна по-хорошему, без приключений, доставить себя по точному адресу.

— Я тебе за это дам сразу два апельсина. Ну? Что такое?

— Да, ё… — сокрушался Юстин.

— Ну что «ё»? Опять зацепил антенну?

— Дык она ж, мать их… должна быть подсвечена. У меня ж не локатор, чтобы сечь их тощие сопли…

В дороге Юстин курил. Мы молчали. Погода в кабине пилота была нелетной, но Хартию я узнала издалека, как только луч прожектора пробился к нам сквозь пелену табачного дыма. Сто первое хартианское предупреждение: только попробуй сбросить высоту!

— Дык, чо? Пойдешь на торпеде? Ниже не могу. Отымут лицензию, будешь в другой раз пешком с порта хрячить.

— Юстин, дорогой, ну хотя бы на километр…

— Неа… не могу, — упирался Юстин. — У них локаторы, блин, на все десять. Отпущу рычаг — кранты! Без машины улечу отсюдова.

Под нами уже мерцали купола до горизонта, похожие на светящиеся споры гигантского растения. Прожектор держал нас на прицеле, расцвечивая тенями кабину.

— Ты это, девка… решай, — торопил Юстин. — Ниже не будет. Сотка и баста!

Я почувствовала прилив злости и храбрости, но язык не поворачивался сказать «да». Словно организм рефлекторно защищался от потрясений, на которые рассудок уже был готов.

— Думай, коза… Ща набегут, суки, ваще не сядем. Думай, пока никого… Да ты чо, ей-богу? Это ж торпеда… пацаны в такую играют. Я токо забыл, как называется…

— Как ей управлять?

— Кем, мать твою, управлять?

— Торпедой твоей, черт бы тебя побрал! — закричала я.

— Ты чо, Ирка? Ты чо разоралась? Кто тя просит ей управлять? Как полетишь — так и ладно.

Он выпихнул меня из кабины, повалил в узкий промежуток пространства между металлическими коробками. Я представить не могла, что в этом тщедушном заморыше столько силы, и от удивления позволила натянуть себе на ноги резиновую петлю.

— Да ты не дрефь. Эта хреновина сама полетит. Сколько ты весишь?

Самолет болтало в воздухе. Чтобы не стучать зубами от страха, я укусила себя за рукав.

— Это ж детские качели, — утешал Юстин. — Токо не обосрись на лету. А… хоть и обосрись, мягче сядешь. Сколько весишь-то? Килов шеесят небось? Да ты… Ладно те! Я повыше подымуся — сядешь, только ногами лишнего не размахивай.

Куда мне надо было сесть и чем размахивать, я перестала соображать, как только открылся люк. Да и спрашивать было поздно, рев двигателей сделал бессмысленными разговоры. Юстин оторвал от ушей мои оцепеневшие руки, заставил крепко взяться за канат, столкнул меня вниз, и я не почувствовала страха, потому что точно знала, я — покойник, а покойники не должны бояться высоты. Покойники не должны чувствовать ни холода, ни света, ни звука, но уши разрывались от машинного рева. Я висела на канате, ногами в петле, и вибрировала в такт двигателям, пока рядом не упала куртка и не распласталась на камне. Только тогда и увидела, что вишу в полуметре от грунта на резиновом канате, торчащем из люка. Юстин, задрав «кишку» в салон, грозил мне кулаком и жестикулировал, чтобы я убиралась из-под машины на три буквы. Луч прожектора сполз вниз и ослепил меня. Раскаленные жгуты нагрели воздух так, что он покатился волнами. Я снова зажмурилась и сделала попытку вынуть ноги из петли. Сверху упала пустая сумка из-под фруктов. Надо было спешить. Петля так сильно сжала ноги, что ее невозможно было растянуть. Стало ясно, что освободиться без посторонней помощи мне не удастся; что, не погибнув от высоты, я поджарюсь

на двигателях, когда до грунта можно дотянуться рукой. Чем отчаяннее были попытки освободиться, тем сильнее затягивалась петля, тем горячее становился воздух, тем чаще бил по глазам прожектор, а уж маты Юстина, надо полагать, выстроились в небоскребы. «Это конец», — подумала я и в следующий момент стукнулась о камень. На голову рухнул канат. В глазах потемнело. Машина взмыла вверх. «Сотрясение мозга», — показалось мне, а с другой стороны, разве человек с мозгами стал бы подвергать себя такому безумству? Просто я заново родилась, а это, видит бог, не всегда случается с согласия новорожденного.

Когда небо утихло, я простила Юстину все. Меня ждала новая жизнь, в которой не было места обидам. В этой жизни мне предстояла интересная работа. Может быть, самая важная и нужная работа, на которую способен человек во имя человечества. С этой мыслью я встала, отряхнулась и двинулась к светящимся куполам.

В цирке уже сидела небольшая компания. Я поздоровалась. Они, как ни странно, ответили, хотя вряд ли узнали. Я устроилась повыше, но один из присутствующих тут же указал мне место возле арены. Цирк медленно заполнялся. Треск «вертушек» сливался в монотонный вой. Лучи прожекторов полосовали сумерки над входом. Я вынула из кармана доклад и еще раз повторила тезисы, сформулированные универсально, как атомное ядро. Среди приходящих попадались старые знакомые. Тощего внесли на руках и разложили по косточке на верхотуре. Длинный с биноклем на глазах прошуршал мимо меня подолом, сделанным из тончайшей клеенки. Существо в песочном плаще с капюшоном меня явно узнало. Еще бы! Он то и выпихнул меня на арену в прошлый раз. Теперь опять пристроился за спиной тремя рядами выше. Уселся и уставился на меня желтыми глазами.

— Драсьте… — сказала я, и существо кивнуло в ответ.

На арене возник коренастый уродец с нежно-розовой кожей. Он начал гудеть в нос, ритмично дергаясь и балансируя, как канатоходец. Я хотела спросить желтоглазого, когда мой выход, но представление началось. Публика впала в транс и стала дергаться, подражая артисту. Спрятаться было некуда. Осталось только опустить глаза.

Погудев с минуту, гуманоид исчез. Наступила заминка. Я решила все-таки обратиться к желтому, но, обернувшись, увидела, что он приблизился ко мне на ряд, и так же пристально пялится. На арене возникла новая компания существ, любителей погудеть носами. Гудели хором. От этих звуков у меня зачесалось под ребрами и желание выступать пропало. Публика задергалась, словно у всех чесались ребра. Отдельные личности даже залегли верх ногами и стали елозить по трибунам. Я снова решила обернуться, но испугалась. Почему-то мне казалось, что желтый уж дышит в спину, и я рискую совсем близко увидеть его безобразную рожу. Такую перспективу следовало обдумать. Через минуту сомнений не осталось. Его приближение я почувствовала спиной, уловила биолокатором…

Когда выступающие закончили, наступила тишина. Желтый опустился на ступень рядом со мной. Его тканый балахон приятно пах микстурой. Глаза сияли песочной желтизной, гармонируя с цветом одежды. Кожа, красная как у индейца, сложенная складками от век до подбородка, напоминала шарпея, а нос, на азиатский манер, был почти размазан по лицу.

— Вы не подскажете, когда мой выход?

Желтый промолчал, словно не понял вопроса, но у меня не было склероза. Я точно помню, что он говорил со мной один из первых и наиболее грамотно, в отличие от прочих любителей общаться на незнакомых языках.

— Мне надо сказать нечто важное, — намекнула я и показала стопку мятых листов за пазухой, — но не знаю, когда выйти. Я здесь вообще ничего не знаю.

— Не надо выйти, — сказал желтоглазый.

— В смысле… совсем?

— Совсем, — подтвердил он, и положил огромную ладонь на мое колено.

Пока выступал следующий циркач, мы молчали. Только тепло его руки медленно растекалось по телу. Через минуту на мне уже дымился ботинок. Я сбросила куртку. Отодвинуться от этого субъекта было невозможно. Что означает в Хартии подобное поведение, я не знала. Меня предупреждали, ни в коем случае не щупать гуманоидов, но никто словом не обмолвился, что делать, если гуманоиды сами станут распускать «щупальца».