Секта-2

Колышевский Алексей Юрьевич

– В пирамидах, как в надежных хранилищах, были замурованы свидетельства мудрости атлантов и содержалась величайшая запись о черной магии длиной в восемьсот локтей, [29] – учил Кадиш. – Фараоны проникли внутрь пирамид, но не смогли разобраться ни в чем, кроме магии… Им кое-что удалось прочесть, и тайное знание стало достоянием египетских жрецов. Они дополнили его своим. Кто-то из жрецов, осознав, что именно им досталось, отказывался применять самые ужасные разрушительные магические практики, заменив их на созидательные белые. С тех пор магия разделилась на черную и белую, но в другой части света, в Тибетских горах, еще за тысячу лет до возникновения Египта появился первый великий пророк Адам, соединивший магию с каббалой – так назвал он знание, открывшееся ему в Шамбале, горной стране, вход в которую становится видимым лишь тому, кто имеет во лбу

своем третий, невидимый постороннему глаз и с помощью глаза этого способен зрить сквозь границы миров. Тот, кто видит третьим глазом, избран и посвящен в высшие тайны мироздания, и нет для него преград ни в материальном, ни в духовном мирах.

29

1 локоть равен примерно 0,45 см.

Египтянам о тайне Адама известно не было, зато прекрасно знали о том евреи, бывшие в Египте частыми гостями – как по своей воле, так и (чаще всего) находясь на положении бесправных рабов.

Моисей, следом за Адамом пришедший великий пророк, в честь которого назван был Йегошуа, с юности принялся изучать магию, но потом перешел к каббале и стал тем, кем он стал, – величайшим из всех, кто жил когда-либо на земле в нашу эпоху после Адама.

Кадиш закашлялся, Шуки подал ему кувшин с медовой водой, но учитель отвел его руку:

– Постигнув знание так же, как постиг его Моисей, ты, Шуки станешь Моисеем, а возможно, что пойдешь и дальше, чем он…

* * *

Вот что на самом деле привело Йегошуа в этот край, вот что не давало ему повода и для минутного спокойствия: возможность действительно последовать за Моисеем и стать, подобно ему, вторым мессией, выведшим народ из рабства египетского, из империи, что, унаследовав пороки Атлантиды, тем самым обрекла себя на вымирание и гибель. Находясь все еще в самом начале великого своего духовного пути, он не знал и не мог знать до конца, что цель, казавшаяся ему столь существенной, делом всей жизни, на самом деле лишь малая часть той великой задачи, которую предстояло выполнить ему – юноше, бредущему сейчас по дороге в Гизу в небольшой компании единомышленников. Их путь лежал к подножиям пирамид, туда, где, незаметный даже для наблюдательного глаза, притаился крошечный, нескладный, лишенный всякой торжественности каменный дом, больше похожий на перевернутый короб, в котором кто-то удосужился прорубить дверь. Окон не было, ярчайшее освещение внутри давали сотни, тысячи восковых свечей, отражавшихся в бесчисленных зеркалах, и казалось, что нет предела пространству этого странного и безлюдного места. Вокруг ни души, непонятно, кто зажег свечи, кто ухаживал за этим домом, невозможно было уловить и малейший след или запах живого существа, его прошлого присутствия. Обычно на вещах, побывавших в обиходе, остается незримый отпечаток человеческого тепла, и вовсе не надо обладать особенными способностями, чтобы различить этот отпечаток. Словно животное, человек впитывает, улавливает запах и астральный след себе подобного, но здесь, сейчас, ничего такого и близко не было, словно свечи зажглись сами собой, словно невидимый дух опекал этот не похожий ни на что, невиданный прежде Шимоном, Фомой и присоединившимся к ним Иоанном зеркальный чертог, столь неказистый, незаметный снаружи и наполненный изнутри столь мрачным торжеством, столь явной погребальной печалью.

Йегошуа, стоило ему лишь завидеть дом без окон издалека, весь словно преобразился. Он ускорил шаг и заметно перегнал своих товарищей, а когда до дома осталось не более сотни метров, и вовсе перешел на бег и почти влетел в ожидающую их распахнутую дверь. Подоспевшие друзья увидели своего Шуки, лежащего на белом покрывале, имеющем сходство с саваном, окруженного пламенеющим светом, и от увиденного замерли, охваченные ужасом, предположив, что Шуки, расстроенный изменой ессеев, собрался покончить с жизнью. Но он внезапно заговорил, и голос его звучал не так, как прежде – по-детски, только проявляя первые следы подросткового баска, вдруг срывающегося в смешной фальцет. Голос Йегошуа стал усталым, старческим, и Фома с Шимоном могли поклясться, что слышали этот голос прежде. Более того, он был превосходно им знаком! Ну разумеется, и сомнений быть не могло, ведь это голос Кадиша, их покойного учителя!

– Заверните меня в покрывало, поднимите и несите к третьей, наименьшей пирамиде, – приказал Шуки не своим голосом. – Там найдете вход, внесете меня внутрь и оставите в темноте, одного. Сами же пойдите в ближайшую деревню и никому там не называйтесь, а наймите подходящее жилье и будьте там ровно сорок дней. В день же сороковой к восходу солнца придите за мной, вынесите на свет и разверните покрывало. Если не увидите на мне тлена и буду я лежать словно живой и спящий, то ждите поодаль. Если же явно будет вам, что

умер я и тело мое стало трупом, то, не мешкая ни минуты, там же меня и заройте, ничем не пометив места. После расходитесь каждый, куда ему надобно, ибо смерть тела моего будет значить и смерть вашей надежды.

С этими словами Йегошуа закрыл глаза и словно умер. Дыхания его не было слышно, грудь не вздымалась, веки не дрожали, а прежде немного выделявшиеся на руках вены исчезли. Никто, даже Фома с его непростым характером, не стал прекословить и нарушать волю друга. Они завернули его в покрывало и, глотая выступившие сами собой слезы, втроем, на плечах понесли свою ношу к третьей пирамиде, самому низкому из этих колоссальных сооружений, оставленных атлантами людям нынешней эпохи. Египтяне лишь ремонтировали их перед захоронением здесь своих царей, но никогда не имели ни малейшего отношения к их постройке. Не было еще Египта, на месте долины Нила плескалось море, а самые высокие из пирамид уже тогда выступали из волн, будучи построенными с помощью утраченной ныне великой учености атлантов. Сюда, внутрь самой низкой из трех великих пирамид, словно по наитию найдя неприметный лаз, наполовину заваленный камнями, которые с рычанием расшвырял силач Шимон, и внесли они тело их любимого Шуки. Впереди шел Иоанн и нес одну из свечей, прихваченных им из дома с зеркалами. Наконец их процессия уперлась в гранитную стену, пройти за которую никому не представлялось возможным. Здесь, прямо возле этой стены, они и оставили свою ношу, молча покинув холодное, мрачное, вызывающее невероятное обострение всех чувств место, для того чтобы далее выполнить все в точности так, как наказал им Йегошуа. Перед тем как покинуть зал, Иоанн, замыкавший шествие, оглянулся и увидел, что тело, завернутое в белое покрывало, исчезло. Далее Иоанн повел себя необычно: вместо того чтобы испугаться, позвать Шимона и Фому, он просиял и задул свечу. То, что было назначено, случилось, Иоанн явился тому свидетелем. Теперь он был уверен в том, что ошибки нет – он избрал для себя путь следования за истиной, а большего Иоанн и желать не мог.

III

Попросились на постой к мельнику, и тот пустил их в обмен на поденную работу от зари до зари. Ночевали в амбаре для зерна, где сильно пахло мышами, а днем работали. Коротали вечера, собираясь своим тихим кружком, и разговаривали о чем-то тайном, не делясь ни с кем из посторонних. Зарубками на стене амбара отмечали прошедшие дни, каждый из которых никак не желал становиться хоть немного короче.

В последнюю ночь никто не сомкнул глаз. Шимон с Фомой о чем-то тихо спорили, впрочем, это было их обыкновенное состояние в последнее время. Фома выдвигал свои предположения о случившемся и строил мрачные прогнозы на будущее. Послушать его, так давно пора было удрать из треклятого, наводненного бесовщиной Египта.

– Здесь сам воздух пропитан злобою и колдовством, – частенько говаривал недолюбливающий все противоестественное Фома. – А теперь еще и эти каменные рукотворные чудовища совсем рядом. Когда мы несли Шуки, то внутри пирамиды мне сделалось до того плохо, что я насилу удержал его тело, а ведь готов был уже его выронить. Никогда еще я не испытывал ничего подобного! Из меня словно кто-то высасывал жизнь, да не по капле, а словно по частям меня сжирая. Что мы рассчитываем там найти, когда пройдет сорок дней? На что надеемся? Никто, ни один смертный не сможет выдержать без тепла, воды и пищи целых сорок дней, да еще и завернутым в покрывало, обездвиженным! Предлагаю больше туда не ходить, дабы от увиденного нас не убило горе. Конечно же, Шуки умер, и мы найдем лишь его жалкие останки. И к чему это? Да еще чего доброго с самими нами что-нибудь может случиться. Говорю же я, что-то словно пожирало меня изнутри. Нет-нет, нам нельзя туда идти.

Шимон колебался. За все это нелегкое время, полное гонений, тяжелой работы и непосильной усталости, он заметно сдал, притом особенно тяжело ему пришлось в последние дни, когда он надорвал спину, перенося тяжелые каменные жернова, и сейчас ходил с трудом, заметно перекособочась влево. Иоанн держался особняком, и не потому что был по натуре заносчив и спесив, вовсе нет. Просто и Шимон, и Фома с недоверием относились к этому столь странно примкнувшему к ним человеку и про себя называли Иоанна «ессейским лазутчиком».

– А ты что думаешь, Иоанн? – неожиданно обратился Фома к сидящему в противоположном углу недругу. – Стоит ли нам идти посмотреть на Шуки, или проще убраться из этих мест насовсем? Вот я говорю, что наш кудесник наверняка мертв. А ты как считаешь? Что нам делать?

Иоанн дернул головой и на миг сделался похожим на орла, презревшего страх:

– Вы в своей воле. Я пойду туда в любом случае. Поступлю так, как он наказывал. Но знайте, что предательство вам счастья не принесет, а всю отмеренную жизнь будет висеть на шее, как тот жернов, что оказался для тебя, Шимон, непосильной ношей.