Секстет
Шрифт:
Заметив, как при виде ее его лицо озарилось светом, она почувствовала глухое отчаяние. Колин не мог скрывать своих чувств и не желал этого делать. Она взглянула в его любящие глаза, и ей стало стыдно. Меньше всего на свете ей хотелось бы причинить ему боль, но теперь она понимала, что это неизбежно. И винить в этом можно было только себя.
Они попрощались с Джини на лестнице. Целуя ее, Линдсей почувствовала, что, возможно, они прощаются навсегда. Когда она прикоснулась холодными губами к ледяной щеке подруги, она поняла, что должно пройти много времени, прежде чем она сможет ее простить. Она была
14
Как долго она скрывала от себя эту истину? Поднимаясь по лестнице в «Конраде», Линдсей задавала себе этот вопрос. Она невидящим взглядом смотрела на покрытую красным ковром лестницу с бронзовыми рабами, державшими светильники, на уходящие вверх пролеты. В аргументах Джини присутствовала железная логика, и Линдсей не понимала, как она могла быть настолько слепа, что не видела этой логики сама. Или она просто сознательно закрывала глаза, не желая признавать очевидного?
Может быть, я бесплодна? – думала она. Она стряхнула с пальто снег. Линдсей взглянула на Колина, на угрюмого Роуленда, на этого ужасного актера, который продолжал изрыгать бесконечный поток слов. Все эти мужчины были одного возраста с ней, и каждый из них мог зачать ребенка еще в течение лет двадцати, если не больше. Срок, отпущенный женщине, гораздо короче, и только сейчас она поняла, какое роковое значение может иметь это обстоятельство. Ей хотелось уйти, остаться одной, но она знала, что должна держаться до конца этого вечера. На лестничной площадке она остановилась, услышав до боли знакомый звук.
– Что это? – она круто обернулась. – Где-то плачет ребенок. – Ник Хикс, который шел впереди, продолжал подниматься. Колин и Роуленд остановились и прислушались.
– Я ничего не слышу. А ты, Роуленд?
– Ничего.
– Да нет, прислушайтесь. Вот опять…
Колин нерешительно взял ее за руку.
– Дорогая, я действительно ничего не слышу.
– И я тоже, – сказал Роуленд. – Линдсей, что с тобой? Колин, она ужасно бледная.
– Линдсей! Милая, посмотри на меня. Боже, Роуленд, она сейчас упадет в обморок.
Линдсей слышала их разговор, но так, будто они находились где-то далеко-далеко от нее. Слова звучали, но были лишены смысла. Потом случилась небольшая катастрофа: перила дрогнули, лестница перевернулась, а купол, который прежде был у нее над головой, описал плавную дугу и оказался у ее ног.
Кто-то успел ее подхватить. Когда мир собрался воедино и вновь предстал в привычном виде, она поняла, что сидит на верхней ступеньке первого пролета, уткнувшись головой в колени. Она сумела определить, что мужчина, находившийся слева, ее обнимает, а находящийся справа протягивает к ней руку. Мужчина справа казался более спокойным, чем мужчина слева.
– О Боже, Боже, – говорил голос слева. – Она заболела. Я так и знал. Уже в «Плазе» у нее был больной вид.
– Дай ей вздохнуть. Она приходит
– Принеси воды, Роуленд. Фробишер даст тебе воду. Захвати лед на всякий случай.
Мужчина справа вздохнул и поднялся. Линдсей услышала, как он начал подниматься по лестнице. Потом она почувствовала, как к шее прикоснулось что-то металлическое, маленькое и холодное.
К ее удивлению, это возымело свое действие – от холода в глазах прояснилось. Она взглянула на красные ступеньки, увидела, что они не собираются больше вытворять никаких фокусов, и медленно подняла голову. Прямо перед собой она увидела голубые глаза, в которых светились тревога и участие.
– Слава Богу. У меня под рукой был только вот этот ключ. Линдсей, посмотри на меня. Ты меня слышишь? Как ты себя чувствуешь?
Линдсей слышала его. Ей показалось удивительным, что глаза, в которые она смотрит, так красноречиво меняют выражение. Она видела, как тревога сменилась облегчением, облегчение – радостью, а радость обратилась в любовь.
– Ключ? – она глубоко вздохнула. – О, Колин!
– Я знаю, это смешно, но у меня больше под рукой ничего не было. – Он секунду помолчал, а потом продолжал, торопясь: – Это ключ от дома в Англии. Это дом моего отца. Дом очень большой. Он называется «Шют-Корт», но все называют его просто «Шют»…
– «Шют»? – повторила Линдсей. – Колин, я не понимаю…
– Ферма тоже принадлежит отцу. На самом деле она часть поместья, огромного поместья. Когда-нибудь оно станет моим. Линдсей, я богат. – Колин говорил так, словно признавался в смертном грехе. Его голубые глаза были устремлены на нее, а по лицу разлилась меловая бледность. Линдсей хотелось и смеяться, и плакать. Она сжала его руку.
– Я думаю, сейчас самое время снова хлопнуться в обморок, – сказала она.
Этот ответ успокоил Колина, у него прояснилось лицо. Он сделал глубокий вдох, как перед прыжком с большой высоты в ледяную воду, взял ее руки в свои.
– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты закрыла глаза на все, что сейчас услышала, и вышла за меня замуж. Я уже делал тебе предложение, и делал его совершенно серьезно, но тогда ты могла мне не поверить, принимая во внимание некоторые незначительные обстоятельства – ну, то, что мы никогда не встречались, что я был пьян…
– У меня широкие взгляды, – улыбнулась Линдсей. В глазах у нее уже стояли слезы. – Колин…
– Я не умею делать предложения красиво. Я собирался сделать это через два дня при лунном свете. Мне казалось, что, если я сделаю это при лунном свете, ты, может быть, согласишься.
– Я рада, что ты сделал это здесь, на лестнице. Я так…
– Линдсей, почему ты плачешь?
– Разве я плачу? Ну вообще-то я потрясена, Колин, я тронута. Больше, чем тронута, – я польщена…
Колин, который почувствовал, что грядет «но», быстро прижал палец к ее губам. Он внимательно посмотрел ей в глаза.
– Не давай ответа сейчас. В первый раз, когда я делал тебе предложение, я был недееспособен, а теперь ты недееспособна. Нельзя просить руки женщины, которая только что падала в обморок. Не говори мне ничего. – Его лицо озарилось нежностью. – А теперь сиди спокойно, я должен выудить этот ключ.