Шрифт:
Пролог ЛОС-АНДЖЕЛЕС 14 февраля 1990 года
Погрузившись в мечты, она стояла у окна своей спальни и бессознательно смотрела, как занимается зимнее утро.
Она узнала о его присутствии по дыханию у ее затылка и почувствовала, как его разгоряченное тело прижимается к ней.
Она несколько мгновений не двигалась, едва дыша и чувствуя, как по ее телу проходит знакомая и желанная дрожь. Затем он повернул ее к себе и наклонился к ней. Она провела губами по его губам и лицу, погладила
Когда он вышел, она расслабленно лежала в постели, погрузившись в блаженную дремоту, наступившую после бешенного взрыва наслаждения. Такие ощущения она испытывала и раньше, но только после близости с ним, близости, озаренной дневным светом, она поняла, что имела в виду ее мать, когда говорила о золотом даре, о минутах, похищенных у вечности…
Она пошевелилась, подняла веки и поняла, что лежит не в своей большой бархатной кровати с кружевными подушками, атласными простынями и пуховым одеялом. Нет, она лежит в какой-то другой кровати и со всех сторон опутана тонкими трубочками. Она поняла, что с ней что-то случилось, что она находится в больнице, а может быть, и при смерти…
— О, Господи! Не сейчас! Я не готова к смерти! — закричала она.
Да, в первый раз случилось так, что жизнь показалась ей невероятно милой, и она была не готова — ни она, ни он.
И затем она опять тихо взмолилась:
— Пожалуйста, Господи, не надо, не сейчас…
Она почувствовала холодную руку на лбу и как сквозь туман увидела людей — медсестер и врачей в белых халатах, двигавшихся и разговаривавших друг с другом.
«Они так заняты, а я так устала…»
— Где я? — спросила она сестру, которая начала прилаживать какое-то приспособление.
Молодая женщина приветливо ей улыбнулась:
— Не беспокойтесь, с вами все будет хорошо.
— В какой я больнице? — продолжала она.
— В Седерс-Синае.
— Разве? Не может быть!
— Но почему? — спросила сестра с улыбкой.
— Потому что я навещала здесь друзей и всегда был какой-нибудь вид…
«Может быть, только из лучших комнат Седерса, открывался вид на красивые голливудские горы, — подумалось ей. — Но разве она — не его жена? И лежит не в одной из лучших комнат? «Люкс» на восьмом этаже…»
— Но здесь ничего не видно, — воскликнула она по-детски. — В этой комнате нет окон.
— Это потому, что вы — в ОИТ. Но, должно быть, скоро у вас будет очень хорошая комната с самым лучшим видом.
ОИТ! Отделение интенсивной терапии! Ну конечно! Куда же еще могли ее поместить. Ее предупреждали, да-да, ее предупреждали, что ее положение опасно, и она пошла на это, но не безрассудно. Это был обдуманный риск. Это для него.
— Какой сегодня день? — спросила она.
— Сегодня среда, четырнадцатое,
— Сегодня — точно — Валентинов день?
— Да, точно.
— Сегодня особенный день, — сказала она сестре.
— Конечно.
Но сестра едва ли поняла ее. Она не знала, конечно, что это большой день. В этот день ОН перешел важную черту, черту, которая отделяла просто миллионера от миллиардера. И хотя она могла бы получить сегодня подарок, он говорил ей об этом, а в отличие от нее он никогда не лгал, она знала, что теперь от него больше не будет подарков. Как только он узнает, что она в больнице — и почему, он ее не простит. И конечно, его подарок не имеет такого большого значения, дело было в ее подарке для него.
— Не надо ему говорить, что я здесь, — прошептала она. — Он очень рассердится.
— Нет, — ответила сестра. — Никто на вас не рассердится.
— Нет, рассердится. И он имеет на это право.
На самом деле она никогда не видела, чтобы он сердился. По крайней мере, на нее. Но на этот раз по-другому быть уже не может. Теперь он придет в ярость и проклянет ее навечно… Как Хэтчиф проклял Кэти.
— Мы должны знать, кто ваш доктор, — сказала сестра, наклоняясь к ней. — Это очень важно. Мы его вызовем сюда, и все будет хорошо.
— Нет, он рассердится. Кто привез меня сюда?
— Точно не знаю, но говорили, что ваш домохозяин.
— Хорошо, — сказала она с облегчением. — Я не хотела бы, чтобы его беспокоили. Сегодня у него слишком важный день. Не надо его беспокоить.
— Вы не хотите беспокоить вашего доктора? Поверьте мне, он сам бы хотел, чтобы его вызвали, и он, конечно, не рассердится, я вам обещаю.
— Нет, не доктора! Хэтчифа! — Она дернулась в волнении.
«Она не понимает, надо, чтобы она поняла».
— Не надо беспокоить Хэтчифа! Он рассердится! И он проклянет меня! Он бросится на кровать и будет горько плакать. А потом проклянет меня навечно. Он скажет: «Катарина Эрнтшоу, пусть твоя душа никогда не найдет покоя, пока я жив. Потому что ты — моя душа, а я не могу жить без своей души».
— Нет, дорогая, никто вас проклинать не будет. Закройте глаза и постарайтесь немного отдохнуть, ладно? — Сестра вздохнула и погладила ее по руке.
Она послушно закрыла глаза — их было трудно держать открытыми. Трудно было даже говорить…
Она услышала, как мужской голос спрашивал у сестры:
— Она сказала вам имя своего врача?
«Нет! Нет! Я не могу никому об этом сказать! Это секрет!»
— Боюсь, что нет, доктор. Она бредит. Она говорит, что какой-то Хэтчиф на нее очень рассердится, что он ее проклянет, что он бросится на кровать и скажет: «Катарина Эрнтшоу, я проклинаю тебя навечно». Но разве ее так зовут, доктор Хейл?