Седьмой сын
Шрифт:
Такой вопрос многих бы рассердил, но Сказитель уже перестал пытаться угадать, когда и почему Миллер выходит из себя. На этот раз все обошлось. «Я сам думал об этом», сказал Миллер. «Я давно за ним наблюдаю, Сказитель. Конечно, у него явно есть дар вызывать к себе любовь других. Даже своих сестер. Они нещадно его изводят с тех самых пор, как он стал достаточно большим, чтобы суметь плюнуть им в еду. И среди них уже не найдется ни одной, кто не нашла бы способа преподнести ему сюрприз не из числа тех, которые дарят на Рождество. Они сшивали вместе его носки, пачкали сажей сиденье уборной, утыкивали иголками его ночную рубашку, и все же все они готовы умереть за него».
«Я знаю», сказал Сказитель. «что многие люди обладают даром завоевывать любовь других, не заслуживая этого».
«Я тоже этого боялся», сказал Миллер. «Но мальчик
«Как?»
«Потому что он знает, что иногда я гляжу на него и вижу моего мальчика Вигора, моего первенца, и тогда я не способен причинить ему никакого вреда, даже если этот вред пойдет ему на пользу».
Может, эта причина отчасти и правда, подумал Сказитель. Но правда не вся.
Чуть позднее, когда Сказитель пошевелил костер, чтобы дерево лучше разгорелось, Миллер наконец-то рассказал ему ту самую историю, которую Сказитель хотел от него услышать.
«У меня есть история», сказал он. «которая может пригодиться для твоей книги».
«Давай посмотрим, что это за история», сказал Сказитель.
«Впрочем, произошла она не со мной».
«Надо, чтобы это было бы что-то, что ты видел бы своими глазами», сказал Сказитель. «Я слышал самые причудливые истории, о которых кто-то слышал, что они произошли с друзьями их друзей». «О, я видел это сам. Все это происходит на протяжении многих лет и я уже говорил с этим человеком несколько раз. Это один из шведов, живущих ниже по реке, и он говорит по-английски так же хорошо, как и я. Когда он только-только приехал, мы помогли ему поставить хижину и амбар, это было через год после нашего приезда. Я тогда, помню, еще к нему присматривался. В общем, был у него мальчик, светловолосый шведский мальчик, ну, ты знаешь, какими они бывают».
«Волосы почти белого цвета?»
"Как изморозь на утреннем солнце, такие белые, и еще сверкающие.
Прекрасный мальчик".
«Могу себе представить», сказал Сказитель.
«Ну, и папа очень любил его. Больше своей жизни. Ты знаешь эту историю из Библии, про отца, который отдал своему мальчику разноцветную одежду?» «Слыхал».
«Вот так и он любил своего мальчика. Но я собственными глазами видел как, когда они вдвоем шли вдоль реки, отец вдруг вроде как споткнулся и взял да столкнул своего сына, отправил парня кувырком прямо в Уоббиш. Ну, в общем, потом мальчишка зацепился за какую-то корягу и мы с отцом помогли ему выбраться на берег, но все это было ужасно – ведь отец мог убить своего собственного сына. Конечно, он сделал это не нарочно, но это не помешало бы мальчику погибнуть, а отцу всю жизнь винить себя». «Мне кажется, отец этого не смог бы пережить». «Конечно. Вскоре я с ним встретился. Он тогда колол дрова, и вдруг ни с того ни с сего так замахнулся топором, что если бы мальчик в этот момент не поскользнулся и не упал бы, то топор угодил бы ему прямо в голову, а мне еще не довелось встретить никого, кто после такого удара остался бы в живых». «Мне тоже».
"И тогда я попытался представить себе, как это могло произойти. О чем мог думать отец. Поэтому однажды я подошел к нему и спросил: «Нильс, ты должен быть поосторожнее с этим мальчиком. Если ты будешь так размахивать топором, то когда-нибудь снесешь ему голову». И Нильс сказал мне, «Мистер Миллер, это была не случайность». Знаешь, я прямо ошалел. Как это так, не случайность? И он сказал мне, "Ты не можешь себе представить, каково мне приходится. Иногда мне кажется, что меня околдовала какая-нибудь ведьма или в меня вселился дьявол, но в тот день я просто работал себе и думал о том, как я люблю этого мальчика, когда внезапно мне захотелось его убить. Впервые меня посетило это чувство, когда он был еще младенцем и я стоял на лестнице с ним на руках. Какой-то голос вдруг сказал мне: «Сбрось его вниз!». И я по-настоящему хотел это сделать, хотя в то же время знал, что это было бы самое ужасное дело на свете. Мне хотелось сбросить его вниз так, как ребенку хочется раздавить таракана коробкой. Я хотел увидеть, как от удара о пол треснет его голова.
Ну, я поборол это чувство, загнал его далеко внутрь и прижал к себе моего мальчика так крепко, будто хотел придушить его. И потом, положив его назад в люльку, я уже знал, что никогда больше не смогу пронести его по лестнице.
Но ведь не мог же я вообще
«Ведь это очень странно», сказал Миллер. «Когда кто-нибудь чувствует что-либо подобное к своему сыну».
«А у этого человека есть другие сыновья?»
«Несколько. А что?»
«Мне просто хотелось бы знать, чувствовал ли он желание убить и их тоже».
«Никакого, никогда. Я спрашивал его. Я спрашивал и он сказал, нет, ни капли».
«Ну так, мистер Миллер, что же ты сказал ему?»
Миллер несколько раз вдохнул и выдохнул. «Я не знал, что ему сказать. Некоторых вашей человеку вроде меня просто не понять. Например, почему вода пытается убить моего сына Алвина. И этот швед своего сына. Может, есть дети, которым просто не суждено выжить. А ты что думаешь, Сказитель?» «Я думаю, что есть дети, чья жизнь так важна, что кто-то – какая-то сила в этом мире – может хотеть их смерти. Но всегда есть и другие силы, может, даже более мощные, которым нужно, чтобы они оставались живыми». «Тогда почему эти силы не проявляются, Сказитель? Почему не появится какая-нибудь небесная сила, не подойдет к этому шведу и не скажет: „Не бойся, твой мальчик в безопасности, даже от тебя самого“?» «Может, эти силы не говорят словами. Может, они просто действуют».
«Пока действует только сила, желающая смерти». «Я ничего не знаю об этом шведском мальчике», сказал Сказитель. «но мне кажется, что твой сын кем-то очень сильно защищен. Судя по тому что ты рассказал, он уже десять раз должен был погибнуть». «Это верно».
«Мне кажется, он находится под чьей-то зашитой».
«Не очень-то надежной».
«Но вода ведь так и не смогла добраться до него?»
«Ей почти удалось это сделать, Сказитель».
«И с этим шведским мальчиком то же самое. Я знаю, что кто-то защищает его».
«Кто же?», спросил Миллер.
«Ну как кто, его собственный отец».
«Отец – его враг», сказал Миллер.
«Я так не думаю», сказал Сказитель. «Ты не слышал о том, как часто отцы случайно убивают своих детей? Они идут на охоту и пуля летит мимо цели. Фургон наезжает на ребенка или обрушивается на него. Это случается постоянно. Может быть, эти отцы не понимают, что происходит. Но этот швед осторожен, он замечает, что происходит, старается следить за собой и всегда вовремя останавливается».
Голос Миллера зазвучал не так безнадежно. «Ты говоришь так, будто этот отец не такой уж плохой человек».
«Если бы он был плох, мистер Миллер, его мальчик давно был бы уже мертв и похоронен».
«Может быть. Может быть».
Миллер надолго задумался. Так надолго, что Сказитель начал уже слегка подремывать. Он очнулся, когда Миллер уже говорил:
«… и лучше не становилось, а все хуже и хуже. Труднее защищаться от этого чувства. Не так давно он стоял на чердаке в своей… своем амбаре и сбрасывал вилами солому вниз. А внизу стоял его мальчик и все, что ему нужно было сделать – это случайно выпустить вилы из рук так, чтобы они упали вниз, легче ничего не придумаешь, он мог бы потом сказать, что они выскользнули и никто бы ничего не узнал. Пусть себе летят и проткнут мальчика насквозь. И он был готов это сделать. Ты понимаешь меня? Было так тяжело с этим бороться, куда труднее чем прежде, и он просто сдался. Решил уже, что он возьмет и сделает это. И в этот самый момент в дверях появился незнакомец и закричал: „Нет!“. И тогда я опустил вилы», так он сказал. «я опустил вилы, но меня всего так трясло, что я едва мог ходить. Я знал, что незнакомец увидел меня в тот момент, когда в сердце моем царило убийство, и он должен был подумать, что я самый страшный человек в мире, который даже может задумывать убийство собственного сына, он ведь даже догадаться не мог, как я боролся все эти годы…»