Седьмой свиток
Шрифт:
Дурайд попытался окликнуть жену, но из обожженного горла не вырвалось ни звука. Ройан отвернулась и принялась спускаться по ступенькам. Поняв, что она решила отправиться за помощью, Дурайд сделал нечеловеческое усилие. Из его почерневших, покрытых волдырями губ вылетел звук, подобный карканью ворона.
Ройан резко обернулась, в ужасе уставилась на мужа, а потом закричала. Голова Дурайда не напоминала человеческую — волосы сгорели, а кожа лохмотьями свисала со щек и подбородка. Сквозь спекшуюся черную корку проглядывала окровавленная плоть. Молодая женщина попятилась
— Ройан, — прохрипел он.
Дурайд в мольбе поднял руку, Ройан бросилась к бассейну и схватилась за нее.
— Святая Богородица, что они с тобой сделали? — всхлипывала Ройан, пытаясь вытянуть мужа из воды.
Его кожа снялась с руки как перчатка, открывая окровавленные остатки кисти.
Молодая женщина рухнула на колени рядом с бортиком, склонилась к бассейну и обняла Дурайда. Она понимала, что у нее не хватит сил вытащить его, не причинив новых ужасных страданий. Все, что оставалось, — это держать Дурайда и так попытаться скрасить его последние минуты. Да, он, несомненно, умирал — ни один человек не может пережить такие раны.
— К нам скоро придут на помощь, — прошептала Ройан по-арабски. — Кто-нибудь увидит огонь. Будь храбрым, муж мой, подмога близка.
Он дергался в ее объятиях, пытаясь говорить, несмотря на адскую боль.
— Свиток?
Слова Дурайда едва можно было разобрать. Ройан посмотрела на огромный костер, в который превратился их дом, и покачала головой:
— Его больше нет. Он или украден, или сгорел.
— Не отчаивайся, — пробормотал Дурайд. — Наша работа…
— Но его больше нет, — повторила она. — Никто не поверит без…
— Нет! — В едва слышном голосе Дурайда послышалась ярость. — Ради меня, мое последнее…
— Не говори так, — умоляла мужа Ройан. — С тобой все будет хорошо.
— Обещай, — потребовал он. — Обещай!
— У нас нет спонсора. Я одна. Я не справлюсь одна.
— Харпер! — выговорил Дурайд. Жена склонилась еще ниже, коснувшись ухом его сгоревших губ. — Харпер, — повторил он. — Сильный… жесткий… умный человек.
Теперь Ройан поняла. Конечно же, Харпер был четвертым, самым последним в предполагаемом списке спонсоров, который составил Дурайд. И хотя он значился в самом конце, она понимала, что муж перечислял людей в обратном порядке. В реальности Николас Куэнтон-Харпер шел первым. О нем старый археолог часто говорил с большим теплом и уважением, а порой даже с благоговением.
— Но что сказать Харперу? Он не знает меня. Как я смогу убедить его? Седьмого свитка больше нет.
— Доверься ему, — прошептал Дурайд. — Хороший человек. Верь ему… — Страстное «обещай» все еще звучало в ушах Ройан.
И тут ей вспомнилась записная книжка в их квартире в Гизе, пригороде Каира, и материал по Таите на жестком диске компьютера. Не все пропало.
— Хорошо, — согласилась она. — Я обещаю тебе, муж мой. Я обещаю.
Хотя на обгоревшем лице не могло отразиться ничего, в голосе Дурайда прозвучало явное облегчение.
— Цветочек мой, — шепнул он и умер у нее на руках.
Крестьяне из деревни застали Ройан стоящей на коленях возле бассейна.
На отпевании в церкви оазиса присутствовали все основные сотрудники Департамента древностей. Даже Аталан Абу Син, министр культуры и туризма, начальник Дурайда, приехал из Каира на служебном черном «мерседесе» с кондиционером.
Он стоял за Ройан и, хотя был мусульманином, участвовал в службе. Нахут Гудцаби расположился рядом с дядей. Мать Нахута была младшей сестрой министра, что, как не раз саркастически замечал Дурайд, восполнило для ее сына недостаток знаний и опыта в области археологии и несостоятельность в качестве администратора.
День выдался знойный. Снаружи температура превышала тридцать градусов, и даже под темными сводами коптской церкви было душно. Ройан задыхалась в облаках курений под монотонный голос священника, повторявшего древние слова молитв. Швы на правой руке страшно горели. И всякий раз при взгляде на длинный черный гроб перед богато украшенным алтарем Ройан вспоминала безволосую обгорелую голову Дурайда. Она покачивалась на скамейке, чуть не падая.
Наконец все завершилось, и она смогла вернуться на открытый воздух и солнечный свет. Но на этом ее обязанности не закончились. Как главная плакальщица, Ройан должна была идти за гробом, пока процессия проследовала к кладбищу среди пальм. Там, в семейной усыпальнице, Дурайда ждали родственники.
Перед тем как вернуться в Каир, Аталан Абу Син подошел к Ройан и пожал руку, сказав несколько слов в утешение:
— Произошла ужасная трагедия, Ройан. Я лично поговорил с министром внутренних дел. Мы поймаем бандитов, виновных в этом злодеянии. И не беспокойтесь насчет музея. Вы можете приступить к своим обязанностям, как только будете готовы.
— Я выйду на работу в понедельник, — ответила Ройан. Министр вытащил ежедневник из внутреннего кармана темного двубортного пиджака. Сверившись с ним и сделав какую-то пометку, он снова посмотрел на молодую женщину.
— Тогда зайдите, пожалуйста, в министерство во второй половине дня. В четыре часа.
Министр проследовал к ожидавшему его «мерседесу». Тем временем к Ройан подошел, чтобы пожать руку, Нахут Гудцаби. Его портили желтоватая кожа и кофейного цвета пятна под глазами, при этом Нахут был высок, волнистые волосы остались густыми, зубы не потеряли белизны. Безупречно скроенный костюм, легкий запах дорогого одеколона. На серьезном лице заместителя Дурайда застыла скорбь.
— Он был очень хорошим человеком. Я чрезвычайно уважал Дурайда, — проговорил Нахут, и Ройан кивнула, не желая еще как-либо реагировать на столь явную ложь.
Между директором музея и его заместителем не водилось дружбы. Дурайд не позволял Нахуту участвовать в работе над свитками Таиты; особенно это касалось седьмого свитка, что привело к сильной неприязни между сослуживцами.
— Надеюсь, вы подадите заявление на пост директора, Ройан, — сказал он. — Вы хорошо подходите для такой работы.