Седьмой ключ
Шрифт:
Леша чувствовал, что он готов на все, на все, лишь бы… лишь бы она не была, вернее не стала злой. Ведь она — это как бы он сам, только в девичьем обличье. Мысли взвинчивались в голове, сшибались, рвались, недодуманные, непонятные… Казалось, если он их вполне осознает, они его разорвут!
Парень пугался того обостренно-болезненного понимания самого себя, которое вдруг родилось в нем. На миг показалось: все, детство кончилось и юность тоже, он в одну ночь стал взрослым! И от этого росло смятение, бесприютность, растерянность, да, растерянность — он не знал, как быть с собой — взрослым, новым… Прежде
«Почему я не злюсь на нее? — думал он, вскакивая с кровати и журавлиным шагом меряя комнату. — Она злая? Да нет, в том-то и дело, что добрая… нет, слово не то, не добрая а… чуткая. Вот какая! У нее душа, как воробушек на ветру. И я ничего в ней не понимаю… ни в ней, ни в себе! Разве можно что-то понять в этой дурацкой каше?!»
Ночное бдение вымотало Алешу. Под утро он заснул, поняв только одно: эта ночь — какой-то рубеж в его жизни, завтра он проснется другим. И первое, что сделает, — отправится к Веронике. Не к Машке, к которой тянуло, а к Веронике, которая так пугала его.
Но утром, проснувшись в двенадцатом часу, парень понял, что от ночной решимости не осталось следа. Идти к Веронике сил не было никаких… Еще начнет издеваться, а он этого просто не вынесет. Нет, только не это! Теперь, когда он впервые почувствовал себя взрослым, такое было смерти подобно.
Она его не поймет! Не поймет, что он, Алеша, не униженный червь, приползший к той, что его оттолкнула, и пришел он, чтобы помочь… чтоб и она смогла распрямиться и не впускала в душу то, что впустила вчера…
А поэтому он к ней не пойдет. Он пойдет к Манюне! Поглядев на себя в зеркало, Алеша вдруг узрел в отражении косоротого незнакомца с поддергивающимся нижним веком.
— Передышки захотел? — он зло скривился, глядя на себя в настенное зеркало, и изо всех сил врезал в него кулаком. Боль и кровь, брызнувшая из разорванной кожи, отчего-то принесли облегчение.
— Алешенька, что там у тебя? Разбилось что-нибудь? — донесся с веранды голос Киры Львовны.
— Все в порядке, бабуль, это моя неваляшка…
Старая, еще мамина неваляшка повсюду следовала за ним, где бы ни оказался… И не то, чтоб Алеша уж очень любил ее — нет… Просто она была привычной, как утренний чай с молоком. Как бабушкино высокомерие. Как мамина нервозность… Она была не другом, не талисманом — частью его самого. И теперь, убедившись: бабушка поверила, будто звон, послышавшийся из комнаты, был всего лишь бренчанием неваляшки, и услышав, что бабушка вышла в сад, Алеша быстро замотал руку носовым платком, ногой затолкал под кровать осколки упавшего зеркала, схватил неваляшку и, высоко подняв над головой, грохнул об пол.
И сбежал. Мама накануне уехала в Москву, жить будет в городской квартире. Маму приняли в московский театр. Вот и славно. А он тут пока…
Что именно «он тут пока» Леша не додумал — боль стучала в руке, в висках. Будет повод обратиться за помощью к Машке, улыбнулся он про себя. Все, что он тут натворил — горячка какая-то, лихорадка и бред, но это именно то, что нужно…
Платок на руке весь промок
Ее нигде не было. А кто там, в кустах?
Алеша приподнялся на цыпочки. За густыми кустами сирени спиной к нему стоял Машкин отец и что-то рисовал, полностью поглощенный своим занятием, — оттого и не заметил Лешиного приближения. А Алеша увидел то, что было изображено на плотном листе бумаги.
Это были чьи-то глаза. Только одни глаза — гигантские, неестественные… жуткие глаза! Зрачки были темнее ночи, по белкам тянулись красные прожилки. Как моя пораненная вена, подумал Алеша, но больше думать не мог. Точно кролик на удава глядел он на удивительную картину, глядел пристально, не мигая, а глаза будто втягивали, впитывали его всего, точно он был лужицей, а картина — губкой.
Он не смог даже окликнуть Машкиного отца, да что там, он тут же позабыл как того зовут — взгляд нарисованных глаз парализовал его волю. Так Алеша и стоял в столбняке… Долго ли? Он не знал. Поле, образованное вкруг картины, как будто впитывало в себя время. Наконец Машкин отец закончил работу, аккуратно сложил кисти и обернулся. Он обернулся на каблуках, точно солдат, выполняющий команду «кругом», и заслонил собою картину.
И в этот миг Алеша словно очнулся. И глянул в глаза того, кто только что закончил картину. И крик его разорвал тишину, не крик даже — вой — вой загнанного в ловушку… Неловко взмахнув руками, словно хотел заслониться от человека, стоявшего перед ним, Алеша рванулся с места, споткнулся, чуть не упал и вприпрыжку, петляя побежал прочь.
После он не мог себе объяснить, что ж его так напугало, что он увидел… А увидел он пустоту. Глаза Машкиного отца были совершенно пусты. Они были лишены мысли, света и цвета. Они были словно выпиты. До дна.
Глава 8
Белые птицы
В тот день Борька жутко маялся — накануне сломался его кассетник, и утром отец увез его в город — чинить. Без своего «музона» Борьке жить было нечем. Он никак не мог найти себе занятие и от нечего делать решил провести эксперимент: сколько морковки может слопать морская свинка — он знал, что жрет она беспрерывно, но никогда не прикидывал, сколько ж в нее влезает… Он уже скармливал ей четвертую морковину, когда услышал дикий вопль с соседнего участка. Это был даже не вопль, а вой, протяжный и страшный. Борька тотчас бросил свое занятие и в два прыжка очутился возле забора.
В отдалении за кустами сирени он увидел Машкиного отца, неподвижно стоявшего возле этюдника, и Алешу, который опрометью мчался с участка с таким видом, будто за ним пришельцы гнались.
«Что ж тут такое произошло? — недоумевал Борька, приникнув к широкой щели между штакетинами. — Может, Машкин отец его выгнал?» Борька проследил, куда побежал Алешка — в сторону помойки, к воротам, ведущим к лесу, а вовсе не к своему участку. Не восвояси… А Машкин отец? Тот продолжал стоять неподвижно, как истукан, потом задвигался, зашевелился и сел на траву.