Седьмая встреча

Вассму Хербьёрг

— Эти картины — итог трехлетней работы?

— Нет, это только часть того, что я написала за три года.

— Вы пишете быстро?

— Нет, но беспрерывно.

— Хорошо ли работать в Берлине?

— Не знаю, я ведь не выходила из мастерской. — Она коротко улыбнулась.

— Но все-таки вы видели город, что-то вас вдохновляло, вы общались с людьми, которые имеют вес в искусстве?

— Случалось, но тогда я не писала.

Интервьюер отчаянно

искал лазейку.

— Вы пишете что-нибудь новое?

— Нет, я пишу только старые мотивы.

— А какие у вас планы на будущее?

— Об этом я не говорю.

— Вы часто посещаете Северную Норвегию в поисках вдохновения?

— Нет.

— Как же вы обходитесь без нашей северной природы?

— Вы же видели мои картины? Интервьюер быстро подхватил тему.

— Но ведь корни что-то значат?

— Не спорю.

— У вас нет к ним сознательного отношения?

У Руфи широко раздулись ноздри.

— Такое сознательное отношение важно для работы полиции, политиков и педагогов. Для тех, кто должен следить, чтобы не оказаться случайно причиной несчастья.

— Кое-кто считает, что вы умышленно не работали и не выставлялись в Норвегии.

— Но вот же я выставилась в Норвегии.

— Да, но через сколько лет!

— На все нужно время.

— Интересная мысль. Половина ваших картин уже продана?

— Да.

— Но сознательно вы этому не способствовали?

— Способствовала, и даже более чем сознательно. Я их написала.

— На многих больших полотнах указано, что они принадлежат частным лицам. Это для того, чтобы продать их выше официальной цены?

Руфь перенесла центр тяжести с ноги на ногу, и Горм заметил жесткость во взгляде, которым она наградила интервьюера.

— Нет. Это потому, что они не продаются.

— Вам известно, куда попадают ваши картины?

— Куда — неизвестно, я знаю только фамилии первых покупателей.

Она знает, что картину с далматинцем купил я, подумал Горм.

— Вам неприятно, что люди вкладывают деньги в ваши картины, чтобы потом заработать на них? — спросил интервьюер.

— Если бы мне было неприятно, я перестала бы их продавать.

— Но вы не перестали? Значит, вам приятно зарабатывать деньги?

— А журналистам неприятно?

— Но журналисты не зарабатывают столько, сколько Руфь Нессет, — усмехнулся журналист.

— Значит, они не так хорошо пишут.

Кругом засмеялись.

— Говорят, что вы пишете членов вашей семьи. Что человек, летящий на фоне колокольни, ваш умерший брат?

— Именно так.

— Вы не отрицаете,

что самоубийство вашего брата вдохновило вас?

— Это было убийство, а не самоубийство.

Режиссер поднял руку.

— Стоп!

Интервьюер застыл на месте. Камера остановилась. Люди отводили глаза, разглядывали ближайшие картины.

— Мы закончили? — спросила Руфь.

— Нет, мы начнем сначала, — ответил режиссер, стоявший сбоку, и хотел возобновить съемку.

— Мне холодно, — сказала Руфь и пошла к открытым дверям.

Народ расступился. Тишина сделалась осязаемой.

— Видишь? — сказал режиссер и злобно поглядел на интервьюера.

— Что будем делать? — спросил тот, ни на кого не глядя.

— Будем снимать.

— Картины?

— Картины и публику. Что угодно, у нас еще три с половиной минуты. Начинаем!

Горм последовал за ними в главный зал. Он увидел Руфь, когда она прошла мимо галерейщика в контору.

Телевизионщики толпились, снимая картины. Несколько журналистов рванулись в контору. Кто-то пытался остановить их, но не смог. Они все-таки протиснулись туда. Тогда и другие тоже осмелели и последовали за ними.

Оцепенение прошло, теперь кругом слышался громкий шепот. У всех нашлось, что сказать. Не об искусстве и не о случившемся. Говорили о чем угодно, о первом, что приходило в голову: о последних встречах, о болезни общего знакомого…

Время шло, кое-кто уже потянулся к выходу.

Неожиданно двери конторы распахнулись с такой силой, что грохнули о стену. Из конторы выбежала Руфь с золотистым пончо, накинутым на руку. За ней, не отставая ни на шаг, ярко накрашенная нарядная дама. А уже за дамой — помощник галерейщика, который представлял Руфь на открытии. Он с трудом сохранял достоинство, и это выглядело забавно. В дверях виднелись рассерженный фотограф и журналист, лицо и рубашка у него были мокрые.

Голос дамы звучал громко, хотя она и пыталась говорить шепотом. Она схватила Руфь за плечо и напомнила ей об интервью.

— Нет! — не останавливаясь, бросила Руфь.

Продолжая уговаривать, дама взяла ее под руку.

— Но телевидение? Последние известия…

Люди упивались происходящим. Скандал? Похоже на то.

— К черту! — услыхал Горм голос Руфи, которая быстрым движением накинула на себя пончо. И мгновенно превратилась в кусок развевающейся на лету шерстяной ткани.

Нарядная дама с испуганной бледной улыбкой огляделась по сторонам и напомнила публике, что та забыла о шампанском.