Седьмая свеча
Шрифт:
Хмель постепенно улетучивался, и на смену ему пришли головная боль и такая тяжесть в теле, что даже веки с трудом поднимались. Глеб все чаще стал поглядывать на графин с жидким огнем. «Лечить подобное подобным», — вспомнил он неувядаемые слова из романа «Мастер и Маргарита», и лишь прирожденная скромность не позволила ему реализовать греховные намерения.
«Тут скоро завоешь волком от скуки», — вначале подумал, а потом для убедительности произнес это вслух. Испугав тишину звуками собственного голоса, Глеб этим удовлетворился, но не в полной мере. Выйдя на крыльцо, он увидел в темном небе стыдливо прячущуюся молодую луну, которая выросла только на четверть.
«Волки воют на полную луну и к голоду, собаки — к покойнику, а я сейчас завою от
— Извините, видно, немного перебрал. Крепкая у вас водка. Что-то на меня нашло.
— Вы не смущайтесь и проходите в дом, — приветливо сказала она и, приблизившись почти вплотную, прошептала: — Это Ульяна балуется. Не хочет покидать землю.
У Глеба сразу похолодела спина, и он поспешил войти в дом.
Яркий электрический свет успокоил его, и он вновь вспомнил о своей выходке, но, к своему удивлению, даже не почувствовал смущения. Маня, облегченно вздохнув, опустилась на стул и тихо сказала:
— Не то чтобы сильно устала, но очень ноги болят. Сейчас немного передохну и вам постелю.
— Ваши слова меня заинтриговали. Вы полагаете, что со мной этот конфуз случился не из-за выпитого, а из-за вмешательства… — и Глеб многозначительно поднял глаза к потолку.
— Полагаю, что так и есть, — твердо сказала женщина. — Ваша теща была необычным человеком. В былые времена ее назвали бы ведьмой и пытали бы водой. Не утонет — ведьма, сожгут на костре или побьют камнями, утонет — не ведьма, но, как сами понимаете, не всегда удавалось женщину после этого откачать. А за ней водилось много грешков, способна была на колдовские штучки. Не улыбайтесь, Глеб. Я преподаватель в здешней школе, мне это слово больше нравится, чем учитель. Солидное, обстоятельное. В свое время окончила пединститут в Киеве, сюда попала по распределению на три года, а осталась на всю жизнь. Как обычно бывает — замужество, родилась дочь. А ведь я даже училась в аспирантуре, заочно, но силы воли не хватило довести задуманное до конца. Поэтому себя причисляю к интеллигенции, пусть и сельской, я этого не стыжусь. К суевериям отношусь как обычный здравомыслящий человек, тем более что преподаю физику и математику, а эти предметы больше основываются на логике и законах природы, чем другие науки. Ульяна своими штучками порой нарушала мое представление о целостности мира и незыблемости некоторых законов. Мы с ней дружили — она ведь здесь тоже пришлая, как и я.
— Если можно, расскажите о ней, — попросил Глеб, ему действительно было интересно. — Скажем так, я замечал некоторые странности, общаясь с ней, но не придавал этому особого значения.
Глеб вспомнил, что, когда рассказал Зинке о чудесном ясновидении тещи,
— Мне, право, неудобно, может, Олечка не хочет, чтобы вы знали… гм-гм, о некоторых моментах, касающихся жизни ее матери? — нерешительно произнесла Маня.
Только теперь Глеб хорошо рассмотрел ее. Лицо у нее было округлое, кожа светлая, чистая, из-под черной косынки выбилась прядь светлых волос, глаза были темно-карие. На вид ей можно было дать лет сорок, не больше. На ней была бесформенная, похожая на ватник темная куртка, придававшая телу квадратную форму, и теплая, тоже темная юбка.
«Одежда ее старит, вот если ее приодеть как следует, она была бы даже очень ничего», — подумал он. Его стало разбирать любопытство, захотелось побольше узнать о покойнице, тогда как при жизни она совсем его не интересовала. Он припомнил, что Ольга никогда ничего не рассказывала ни о матери, ни о своей жизни в селе. Над этим он особенно не задумывался, решив, что она просто стесняется матери. Теперь ему за этим виделась какая-то тайна, тщательно скрываемая от него.
— Маня, ну я вас очень прошу… ну, пожалуйста! Может, я тоже вам для чего-нибудь пригожусь, — канючил Глеб, делая большие наивные глаза.
Он стал похож на большого ребенка — такое выражение лица он много раз репетировал перед зеркалом и знал, что оно безотказно действует на женщин. У них, наверное, неосознанно пробуждались материнские чувства, и сразу хотелось помочь этому симпатичному тридцатичетырехлетнему кареглазому блондину с правильными чертами лица и фигурой атлета. Он знал: чтобы чего-то добиться от женщины, ее надо рассмешить, и делать это как можно чаще, или вызвать жалость, но только на время, иначе она решит, что ты убогий…
— Кто знает, может, и в самом деле пригодитесь, — задумчиво произнесла Маня. — Но с условием: то, что я сейчас расскажу, останется между нами, Олечке ни гу-гу.
— Ни гу-гу! — радостно согласился Глеб.
— Хорошо, только немного подождите меня, я сейчас вам постелю. — Глеб молча протестующе замахал руками, замотал головой. — Не спорьте, это бесполезно.
Она вышла в другую комнату, куда он даже не заглянул за время своего долгого ожидания. Глеб с любопытством огляделся: ощущение было такое, будто он попал в эту комнату в первый раз, а не просидел в ней минимум полтора часа. На стенах веселенькие обои не из самых дешевых. Неразложенная софа с красной обивкой и три мягких стула в тон. Стенка отечественного производства, полированная. За стеклом много фаянсовой посуды и хрусталя. Несколько небольших фотографий в рамочках, словно отражающих жизненный путь хозяйки дома.
«В молодости она была совсем недурна и даже очень пикантна», — отметил про себя Глеб. Вот она школьница, наверное первоклашка — со смешными косичками, торчащими в разные стороны. Хотя нет, по всей видимости, это ее дочка. А вот это она сама с длинной русой косой по пояс — здесь ей лет четырнадцать, не больше. А этот снимок сделан, вероятно, в институтские годы, и вот, пожалуй, одна из самых последних фотографий — стоит в плотно облегающем фигуру летнем цветастом платье с глубоким вырезом, больше открывающим, чем скрывающим. За ее спиной виднеется море — наверное, была на отдыхе. Скорее всего, ей тогда было тридцать три или тридцать четыре года, выглядела очень эффектно, задорно смеялась, открыв ровные белые зубки. Глеб представил, как она сейчас выйдет, переодевшись в легкий халатик, узкий во всех стратегических местах. Не то чтобы он бегал за каждой юбкой, но любил в женщинах, как он выражался, «перчинку» и, обнаружив ее, мгновенно увлекался, никогда не был против легкого непродолжительного флирта. Хотя бы на одну ночь. А в Мане чувствовалось что-то эдакое. У него никогда не было женщин старше его, и он был не прочь разнообразить свой опыт.