Седьмая невеста
Шрифт:
– Что Баксуд-Малана? – прервал Илдиз, опять раздражаясь. – Она хороша, но нам снилась другая. И мы полагаем, что то была именно Алма.
– Я уже отправил ее к родителям… – неуверенно забубнил Кумбар, понимая тем не менее, что отговорить владыку уже невозможно.
– Ну так пусть теперь они отправят ее во дворец! – снова перебил его Светлейший. – Ступай же! Ну? Ступай!
Сайгад задумчиво кивнул и, забыв поклониться, повернулся и вышел на ватных ногах. В голове его после этого разговора осталась одна мысль: что сказать Конану? Суровое лицо варвара, такого, по мнению Кумбара, юного, а потому горячего и яростного словно пожар, вставало
Правда – Кумбар твердо в это верил – когда-нибудь обязательно раскроется. Он сам не раз бывал свидетелем краха обманщиков; и знатные нобили, могущество коих казалось вечным, в один миг теряли то, что было сколочено годами, десятилетиями – богатство, славу, имя… Впрочем, славу они не теряли; она просто-напросто изменяла свой облик, из доброй становясь дурной, некрасивой, а порою и гнусной. И все из-за того, что давний обман вдруг раскрывался, вся грязь выливалась на улицу, и белое тут же окрашивалось в черный… Да, таково свойство всех обманов: однажды тайное все равно становится явным, как бы оно ни было сокрыто…
Посылая евнуха с двумя стражниками в дом Алмы, Кумбар, не теряя времени, отправился разыскивать киммерийца. Скорее сообщить ему о провале их плана – вот то единственное, что может он сделать сейчас.
На втором этаже «Маленькой плутовки», в крошечной уютной комнатке с единственной, но зато широкой кроватью, ныне царила печаль. Алма, чье светлое, обычно веселое личико побледнело и было залито слезами, в который раз уже повторяла Конану одни и те же слова.
– Ничего не получилось… Ничего… Я ему понравилась. Он сказал, что назначит меня любимой женой, ибо… О-о-о, Конан… Я приснилась ему… Значит, я сама во всем виновата… Зачем? Ну зачем я приснилась ему? Он такой старый, Коаан… Такой… такой некрасивый… Я знаю, что нехорошо говорить так о повелителе, но… Он не кажется мне Великолепным… Ну зачем же я приснилась ему! За чем? Зачем?.. О чем ты думаешь, Конан?
– Я думаю, кто доноситель? Кому это нужно?
Мрачные думы и в самом деле занимали сейчас варвара. Он служил в армии Илдиза Туранского всего-то шесть лун, но успел уже понять, что все – абсолютно все – здесь покупается и продается. Его окружали лучшие – бравые парни, солдаты, которые, кажется, одни только и понимали в этом городе, что есть правда и что есть честь. Сам Конан никогда о сем не задумывался, но когда приходило время действовать – действовал единственно верно. Так считал он, так считали те, кто был рядом и на его стороне. Хотя, как сказал однажды Иава Гембех, «отсутствие сомнений есть признак слабого ума». Вспомнив о том, Конан пожал плечами: может быть. Он и тогда ответил ему: может быть, на что шемит, улыбаясь, подмигнул и более на эту тему не заговаривал.
Мысли киммерийца перескочили с несчастья Алмы на прошлое; как странно тогда все получилось! Маленькая хрупкая девочка из племени антархов, встреченная им в горах Кофа, ее рассказ о далекой стране Ландхаагген, о вечно зеленой ветви маттенсаи, которая должна спасти и антархов и эту страну, о полудемоне-полуобезьяне Гриневельде, что живет на Желтом острове в море Запада…
А потом… Потом он нашел храбрую маленькую Мангельду на задах постоялого двора, пронзенную насквозь деревянным колом…
Он же напился до бесчувствия, не слыша и не чувствуя ничего, совершенно ничего. В это время и погибла Мангельда. И тогда Конан принял на себя ее клятву: добраться до Желтого острова, отнять у гориллы ветвь маттенсаи и вернуть ее в Ландхаагген, вернее, в деревню антархов, коих в живых к тому времени осталось только двое – мальчик и девочка…
Затем долгая дорога к морю Запада с шемитом Иавой Гембехом, разноглазым бродягой и… и мудрецом. Киммериец впервые встретил такого человека: за веселым и легким нравом он не сразу распознал чистую, светлую и мудрую душу.
Весь путь он был добрым и верным товарищем для девятнадцатилетнего варвара, а в конце пути и спас ему жизнь… Конан ясно увидел разрубленное тело шемита, скрипнул зубами. Иава не просто спас друга – он поменял свою жизнь на его, прикрыв раненого киммерийца собой, приняв страшный удар меча Гринсвельда на себя.
Качнув головой, варвар попытался отогнать эти видения. Но – мелькнуло вдруг – жаль, что сейчас нет рядом Иавы. Ему очень пригодился бы такой друг здесь, в этом гадючнике, где каждый сам за себя, где каждый готов продать родного человека ни за что…
Конечно, Конан понимал, что несколько несправедлив: и в Аграпуре были и есть хорошие люди, и кое с кем он даже знаком. А чем плох, например, Кумбар? Он честно пытался выполнить свое обещание и… Да по сути, он ничего и не обещал…
Мысли варвара снова перескочили на Алму. Он не любил ее, но его неизменно привлекала ее нежность, чуждая большинству здешних красоток, ее ум, добрый нрав и, главное, ее любовь к нему. Молодой киммериец был не столько польщен – ибо женщинам он всегда нравился, и ничего странного в том не находил, – сколько признателен ей за самоотверженность, с какой она, девушка из очень богатой и знатной семьи, предпочла его, нищего и безродного, всем аграпурским женихам благородного воспитания и происхождения.
Она даже пошла наперекор родителям, которые, правда, пока ничего не знали о ее любви к простому солдату, но скоро уже должны были узнать: последнее время Алма порывалась рассказать им все, хотя Конан и удерживал ее от этого. Он не собирался жениться – не только на Алме, но и вообще ни на ком. Во всяком случае, пока…
– Что же делать, любимый?
Алма встревоженно смотрела на него огромными чистыми глазами, и он впервые не нашел, что ей ответить.
– Что же делать? – повторила она, кажется, не ожидая уже ответа.
Но Конан все же ответил:
– Не знаю, девочка. Клянусь Кромом, не знаю.
В сумерках прогуливаясь по императорскому саду, Бандурин то и дело бросал мечтательные взгляды в сторону караван-сарая; мысленно же он был там постоянно. В душе его, такой же мясистой, как и тело, уже начинали свою песню сладострастные голоса любви – запредельно высокие, бесполые, бездушные, – заставляя скопца корчиться душными ночами на одиноком ложе своем. Как сильное насекомое уничтожает более слабое, так жажда плотских утех, неутоленная, а потому все более мучительная, постепенно сжирала все прочие желания и мысли Бандурина.