Седая нить
Шрифт:
– Конечно.
– Вот хорошо! Ура! Это я, Губанов! Губанов, Лёнька! Ты слышишь?
– Слышу.
– Володя, спасай!
– Что стряслось?
– Похмелюга. Жуть. Помираю прямо. Спасай.
– Что ж, попробую.
– Что ты делаешь?
– Выпиваю. И разговариваю.
– С кем?
– С Довлатовым и с Ерофеевым. На подходе – Сап гир и Холин.
– Вот компания! Красота.
– Я согласен.
– Можно приехать?
– Приезжай.
Положил я трубку.
– Кто звонил? – спросил Ерофеев.
Я ответил ему:
– Губанов.
– Лёнька?
– Любопытно! – сказал Довлатов.
И опять зазвонил телефон.
И сказал я в трубку:
– Алло! Говорите!
– Володя, ты? – различил я знакомый голос. Интонации украинские узнавались в нём за версту. – Это Петя. Петро. Беленок.
– Петя, где ты?
– На Абельмановской.
– Что с тобой?
– У меня недопитие. Представляешь, однажды в Техасе я ограбил банк. А потом приходилось лепить мне Ленина. Штуку в год. И ещё – Чапаева. Случай был такой. Оба – с усами. Но Чапаев – без бороды. А у Ленина – так, бородёнка. Надоело ваять вождя. Выпил я. А добавить – не на что. В общем, это не что-либо как, а прямое как-либо что.
– Представляю.
– А кто у тебя?
– Ерофеевым с Довлатовым.
– Веня?
– Да.
– А ещё и Сергей?
– Совершенно верно.
– А можно мне приехать к вам?
– Приезжай. Да, ещё на подходе Сапгир, Игорь Холин и Лёня Губанов.
– Лёнька тоже будет?
– Конечно.
– Еду к вам.
– Давай, приезжай.
Положил я трубку на место.
– Кто звонил? – спросил Ерофеев.
Я ответил ему:
– Беленок.
– Петя? Очень хороший парень.
– Интересно! – сказал Довлатов.
И опять зазвонил телефон.
И сказал я в трубку:
– Алло!
– Здравствуй, здравствуй, Володя! – раздался тихий, светлый знакомый голос. – Это Пятница! Пятницкий. Слышишь?
– Слышу, слышу. Здравствуй, Володя!
– Что-то слышно неважно.
– Ты где?
– Я поблизости. Можно зайти?
– Заходи.
– Ты один?
– С Ерофеевым и с Довлатовым.
– Ну и чудесно! Можно к вам?
– Давай, заходи. Да, ещё на подходе Сапгир, Холин, Лёня Губанов и Петя Беленок.
– Вот это компания! Буду скоро у вас.
– Мы ждём.
Положил я трубку на место.
– Кто звонил? – спросил Ерофеев.
Я ответил:
– Володя Пятницкий.
– Замечательный человек!
– Это верно! – сказал Довлатов.
Только выпить хотел я с приятелями – как опять раздался звонок.
Но уже не звонил телефон.
Раздавался дверной звонок.
Три условных длинных сигнала.
И тогда я вышел в прихожую и открыл заскрипевшую дверь.
На пороге стоял мой друг прежних лет, Леонард Данильцев.
– Я к тебе, Володя!
– Я рад.
– Я пешком, из Марьиной Рощи. Прямо из дому. Телефон у меня барахлил. Извини, что заранее не позвонил. Повидаться вдруг захотелось. И рискнул я зайти на авось – вдруг ты здесь, а не где-то в разъездах? И пришёл…
– Заходи, Леонард!
И зашёл
И ещё разглядел, прищурясь, благодатное изобилие на столе: выпивон и закуски.
Улыбнулся:
– Вот это да!
И увидел он – спящего Зверева.
На газете. Под батареей.
– Спит, – сказал я. – Пусть отдыхает.
Леонард показал на стол и спросил:
– Это Зверев принёс?
– Ну конечно!
– Я сразу понял. Чародей!..
Довлатов привстал:
– Добрый день, Леонард!
– Серёжа! Вы приехали?
– Да.
– Давно?
– Нет, недавно.
– И где живёте?
– У Володи.
– Здесь хорошо.
– Да, я понял это.
– А я это понял уже давно.
– Леонард! – подошёл к нему Веня. – Выпьем вместе! А, Леонард?
– С удовольствием. Прямо сейчас.
Ерофеев наполнил стаканы.
Мы, уже вчетвером, выпили.
Я сказал:
– На подходе Сапгир, Холин, Лёня Губанов, Петя Беленок и Володя Пятницкий.
И сказал тогда Леонард:
– Замечательная компания!
Леонард был необходимейшим человеком в нашей богеме. Он всегда охотнейшим образом принимал участие в сборищах, где читали стихи и прозу, пели песни и пили водку, задушевные разговоры до утра порою вели, где, подвыпив, бывало, ссорились, а потом, протрезвев, мирились, где кипела страстей крамола, где ходил по рукам самиздат, где показывали картины, где рождались авторитеты, появлялись чёткие мнения, возникали вдруг имена.
Леонард был ещё и отшельником. В дни, когда он много работал. Замыкался, для всех нежданно, как-то резко, разом, в себе. Исчезал с горизонта. Словом, был спасаем, как все мы, творчеством. Не томился своим одиночеством. В нём являлась живая речь. Был ещё он главой семейства. Он с детьми возился своими. На гастроли жена уезжала – оставался весь дом на него. Муки быта терпел смиренно. И воспитан он был отменно. И, конечно же, образован. И – талантлив. И всё – при нём.
Он стоял, мой друг Леонард, посреди квартиры, поджарый, длинноносый, высоколобый, поводя глазами вокруг, – и в зрачках его, странно прозрачных, несмотря на их темноту, как в воде, прохладной и чистой, озорные светились искры, – и доволен он явно был, что житейских забот маета где-то там, позади, осталась, чтоб забыть о ней хоть ненадолго, – и тогда-то, чуткой струной весь напрягшись, как будто услышал долгожданную светлую музыку вдалеке, вдруг взмахнул он рукой.
И сейчас же в дверь позвонили.
И зашёл в квартиру Сапгир, улыбающийся, усатый, и достал две бутылки водки, всем сказав:
– Приветствую вас!
Был Сапгир вполне состоятельным – даже в давние времена – человеком, – на фоне других наших общих знакомых. Он зарабатывал регулярно и вполне прилично. Писал – сказки, пьесы, вполне удачные, для театра кукол, стихи для детей, и ещё – сценарии для мультфильмов. Его издавали. Выходили детские книжки. Был поэт всегда при деньгах. Ну а то, что писал он для взрослых, – разумеется, не издавали. Но зато читать эти вещи всем и всюду – он страсть как любил.