Secretum
Шрифт:
«Правда, не всем это пошло на пользу», – с иронией прокомментировал я про себя, вспоминая легкость, с которой Атто Мелани менял хозяев.
– И в подтверждение своих слов, – выразительно произнес Атто, будто угадав мои мысли, – я продиктую тебе множество примеров для мемуаров. И те, кто это прочтут, извлекут большую пользу для себя, поскольку речь идет о делах очень интересных и важных.
Поскольку я растил двух девочек, такое количество денег было для нас с Клоридией неслыханным благословением. Поэтому я более не мешкал и принял предложение Атто купить у меня то, что он все равно уже украл, к тому же я очень хорошо понимал: мне никогда не получить обратно своих мемуаров.
–
На самом деле у меня мороз пробегал по коже при мысли, что, возможно, когда-то дворяне и знатные господа будут держать в руках написанное мною.
Атто понял меня.
– Ты боишься читателей. Из этой боязни ты готов и дальше вести жизнь обычного крестьянина, или я не прав? – спросил он и остановился, чтобы сорвать сливу.
Я молча согласился с ним.
– Значит, в предисловии к своему манускрипту ты напишешь не «к благосклонному читателю», а «к злому читателю».
– И что это значит?
Мелани вздохнул и, полируя сливу кружевным платком, продолжил давать мне наставления, делая это учительским тоном и со снисходительной улыбкой всезнайки на лице:
– Да будет тебе известно, что много лет назад, отдавая в печать некоторые свои работы, я тоже следовал распространенному и вульгарному правилу обращаться к благосклонному читателю с извинениями за ошибки, которые по вине автора могли появиться в произведении. Однако теперь, набравшись некоторого опыта, я придерживаюсь мнения, что благосклонные, преисполненные благожелательности читатели, старательно читая чужие творения, всегда найдут в них хорошее, конечно, при условии наличия оного; а ежели даже не найдут, то утешат себя мыслию о том, что автор хотел, как лучше. Ergo, [10] я пришел к убеждению, что предисловие книги надлежит посвятить злонамеренным и склочным читателям, с настолько тонким чутьем, что они выходят из себя по поводу малейшей ошибки.
10
Ergo – следовательно, значит (лат.).
Надкусив сливу, он остановился, изучая мой отсутствующий взгляд.
– Этим людям, всюду сующим свой нос, nasuti,как их ругали в Риме, что в переводе с латыни значит люди, полные сарказма,этим насмешникам и клеветникам, для которых каждая книга кажется излишеством, каждое произведение – далеким от совершенства, каждое понятие – ошибочным, а все усилия – напрасными, я отвечаю, что прямо-таки жажду, чтобы они не читали моих книг и не обращали на них внимания, ибо чем меньше они будут нравиться им, тем больше будут нравиться другим. Ты знаешь, что я отвечаю, когда один из таких неудачников докучает мне своими ядовитыми замечаниями?
Я вопросительно посмотрел на аббата.
– Я отвечаю: господин, если мое произведение кажется вам не в меру длинным, прочтите только половину; если вы считаете его слишком коротким, напишите продолжение; если оно чересчур простое, утешьтесь, говоря себе, что вам не составило особого труда его понять, если же оно непонятно, делайте пометки на полях; если его предмет и стиль слишком приземленные, тем лучше, потому что, потерпев крах, такой опус пострадает гораздо меньше, чем если бы он упал с большой высоты.
Аббат завершил свою сентенцию, выплюнув сливовую косточку с таким пылом, будто это было перо одного из критиков. Я подивился его мудрости: «У аббата Мелани, – подумал я, – всегда можно чему-то научиться».
– Я никогда не читал ваших трудов, синьор Атто, но с уверенностью должен сказать, что если и можно что-то утверждать по их поводу, то в
– Не беспокойся, – без тени стеснения сказал аббат, жуя новую сливу, – то, что труды слишком ученые, не станет утверждать, пожалуй, никто, поскольку это было бы уже похвалой, а природа этих воронов слишком враждебна похвале, посему хвалить они не станут даже по ошибке. В лучшем случае скажут: «Этот человек использовал чужие труды». Честно говоря, они правы. Однако же я пользовался их трудами весьма скромно, всегда упоминая авторов и воздавая им хвалу достойным образом. Вот почему я считаю непростительным тот факт, что Аристотель многое взял из работ Гиппократа, не сославшись на него ни единого раза.
– С вашего позволения, – скромно обронил я, обуреваемый, однако, желанием показать Атто, что я уже давно не тот невежественный домашний слуга, каким был когда-то, а человек, успевший усвоить многие знания, – этим критиканам надлежит ответить так, как ответил святой Иероним своим клеветникам в предисловии к «Евангелию от Матфея» и в Четвертой книге Иеремии. Он извинился за то, что при составлении своих книг пользовался работами Оригена, пояснив, что заслуживает не порицания, а похвалы, поскольку так поступали все античные авторы. И если использование трудов других авторов считать кражей, то что же тогда говорить о Эниусе, Цецилии, Платоне, Цицероне и Вергилии? И что же тогда сказать про Иллариона, который заимствовал для своих книг восемь тысяч стихов из восточной поэзии?
Аббат улыбнулся, глядя на меня со смесью удивления и восхищения, почти по-отечески гордясь моей речью, затем нагнулся к фонтану, чтобы утолить жажду.
– И если об этом поразмыслить, – продолжил я, распираемый тщеславием, – в вашем обращении к склочному читателю даже нет необходимости, поскольку существует одна очень старая пословица, гласящая: нет для достойного мужа большего несчастья, чем похвала, произнесенная плохими людьми, и большей чести, чем их ненависть и упреки.
– О, я высоко ценю поправку, от всей души, – поспешил уточнить аббат, любуясь вишневым деревом, росшим недалеко от нас. – Но я смертельно ненавижу клевету. Когда мне говорят о моих ошибках, я, будучи философом, делаю критика своим учителем и, как христианин, вижу в нем своего брата, потому что он исполняет долг милосердия ко мне. Но помни всегда, сын мой, не стоит терпеть тех невежд, которые, едва сумев прочесть чьи-то произведения, бегло просмотрев их названия и рисунки, сразу же морщат свой кривой нос и дают им презрительные названия, какие только позволяет им их дремучая тупость. И если такой человек с грехом пополам умеет писать, в его рукописях нет ничего, кроме хулы в одном месте и порицания – в другом. И это заходит так далеко, – заключил он, смеясь, – что хочется спросить такого человека: какой правитель дал ему привилегию всеобщей цензуры? Извини, пожалуйста, ты не мог бы сорвать для меня вон те вишни наверху?
– Вы совершенно правы, – ответил я, восхищаясь острым умом аббата, и начал карабкаться на дерево. – Несомненно, полезно обсуждать спорные вопросы, чтобы найти истину, но лучше делать это со скромностью, которую приобретает человек, знающий философию и христианское учение.
– Без всякого сомнения, деликатные и умеренные исправления – дело святое, – добавил, воодушевившись, Атто, – и ни один литератор, каким бы великим он ни был, не должен от них отказываться, ибо не существует человека настолько совершенного, чтобы не быть обманутым своим собственным знанием. Евангелисты, апостолы, пророки и святые отцы писали, руководствуясь Божьим вдохновением, поэтому они писали правду; но те, кто взял в руки перо после них, все допускают ошибки – одни больше, другие меньше. Все же истинна пословица: тому, кто бьет больного, вместо того чтобы лечить его, лучше подрядиться работать палачом, чем лекарем.