Щит Агибалла
Шрифт:
Не знаю, может выродок я, действительно, белобрысый, с глазами бесцветными, презираемый от южных до северных пределов, где мне побывать случалось, или Провал так действует. Более всего мне схватки не любы, боюсь я схваток. Но, как до дела дойдет, тут со мной это и приключается. Словно в воду попал, и напали на меня обитатели пучин: страшные, но медленные, неуклюжие. Плывут они из мути, щупальцами шевелят, норовят схватить и в пасть свою затянуть. Только мне-то в пучинах тех привольно: и двигаюсь быстрее, и сообразить успеваю,
Пока пятеро вперед скачут, я уже на ногах и бью тупым концом своей палки. По причинному месту бью — это, хоть и не по правилам, но результат имеет. Стражники вопят и валятся. Хредх, потрох курий, решил гирькой разбойничьей воспользоваться даром что представитель закона. Гирьку он из штанов вынул и над головой крутнул… Она медленно так ко мне поплыла, поймал я дуру свинцовую и назад кинул. Пока грузило летело медленно в лоб начальнику стражи, я успел еще троих завалить, потом назад сиганул, дверь каморки спиной выбил и через стойку перекатился…
И тут диво мое кончилось, как и не бывало. Сижу я на полу, а сверху сталь блестит угрожающе: ублюдков-стражников слишком много для меня оказалось, и лезут они из дверей, что твой рой из доспехов покойного Дхрангаза!
Успел я еще подумать: хана! Глехтен-Глас, ублюдок, Хредх, чтобы вас все демоны преисподней задрали, Атрис же, мою девочку существо безответное, боги храните… Будьте прокляты ублюдки, прости меня, люба моя ненаглядная! Не дождаться тебе меня, сирого, не успокоиться нам двоим на дне Провала…
И тут сталь блеснула, но не опустилась, башку мою грешную рассекая, а покатились стражи, плескаясь в крови, словно рыбы в струях речных, — покатились под ударами варвара, о коем я и забыл почти.
Верно изречено в Заветах: "Не избирай ближнего, ибо сам придет…"
– Как тебя величают, северянин? — спросил Альбинос.
Они сидели в кустах на краю Провала, держа оружие наготове. Короткий меч киммерийца тускло блестел в лучах неяркого бритунского солнца, Ходок, по обыкновению, сжимал палку со смертоносным набалдашниками между колен.
– Мать звала меня Конаном, — сплюнул густую жвачку варвар. Он жевал лист акации, мясистый и даже вкусный, если, конечно, вкушающий сей дар лесов достаточно голоден.
– Не помню, как звала меня родительница, — пробурчал его спутник, — но в Бритунии я известен под именем Халар Ходок, другие же кличут Альбиносом. Первое прозвище дано мне в знак уважения, второе употребляют люди, меня презирающие.
– Альбинос — это то же, что "белая ворона", выродок, — заметил варвар спокойно, словно речь шла о бараньей ножке на ужин. — Ты заслужи это прозвище. Погляди в озеро и успокойся.
– А я спокоен, — хмыкнул Ходок, — и твои речи мне не обидны. Варвары привыкли называть вещи своими именами, не то что
Он спросил так, отлично зная, что асы и киммерийцы — извечные враги.
– В казармах Халоги я знал уроженцев твоей страны, — откликнулся Конан. — Некоторых я убил, другие убивали иноплеменников. Мы все была там равны.
Ходок невесело усмехнулся.
– Пожалуй, если бы Митра решил установить всеобщий мир и благоденствие, как о том трактуют жрецы, он выпустил бы колдунов Гипербореи из-за Врат Черепа, дабы правили землями от Кхитая до пустошей Пиктов! Слушай, северянин, ты спас мне жизнь там, в корчме, и я тебе обязан. Поверь, рад бы помочь, да нечем. Впереди нас Провал, а позади — псы короля Бритунии. Их слишком много, чтобы отбиться. Я уйду на дно пропасти, куда вояки не сунутся. Рад бы пригласить тебя с собой, но не могу.
– Из-за роя?
– Да чепуха этот рой! Внизу есть вещи и поопасней.
– Если ты их не боишься, я — тем более! Что можешь ты, белобрысый, из того, что не могу я?
Альбинос задумчиво потер лоб, потом сказал:
– Меня не зря зовут Ходоком, киммериец, только я способен спускаться в пропасть… Вернее, спуститься в Провал может всякий, но вот покинуть его… Я один, Альбинос, выродок рода человеческого.
Где-то сзади, за густым подлеском, послышался лай собак: ищейки Хредха шли по следу беглецов.
Варвар провел крепким пальцем по белоснежным зубам, вытирая налипшую жвачку.
– Слушай, белобрысый, — сказал он, — выбора у меня нет. Я иду с тобой. И заруби на своем бледном носу: Конан-киммериец всегда делает то, что считает нужным!
– Даже если его предупреждают о неминуемой гибели?
– Даже так! а гибель — она повсюду…
В этот самый миг ветви кустов раздвинулись, и десяток дюжих стражников ринулись на беглецов, размахивая мечами.
Клинок киммерийца и палка Ходока заработали одновременно. Кожаные нагрудники не были помехой ни для остро отточенного лезвия, ни для бешено мелькавших наконечников: подлесок обагрился кровью, а чистый, напоенный ароматами хвои воздух огласился предсмертными криками.
И все же нападавшие одолевали: варвар и Альбинос пятились к Провалу, проклиная свою неосмотрительность. Хредх на сей раз обманул и опыт Ходока, и чутье северянина: оставив собак в отдалении, он приказал авангарду незаметно подкрасться через кусты…
Подошвы драных сапог Конана и сандалий Альбиноса оскальзывались на мелких камнях, с каждым шагов назад спуск становился все круче, и стражники, почуяв преимущество атакующих сверху, входили в раж: клинки мелькали стремительнее, вопли становились все воинственнее, а маячившее позади лицо начальника отряда багровело, подобно грозному лику Мардука.