Щепкин и красный велосипед
Шрифт:
Вид у него был как всегда, ничего особенного, видно, сделал в раздумьях перерыв. Но Малыш был не так глуп, чтобы показать, что заметил эти манёвры.
– Неужели он так думает? – спросил Щепкин.
– Тсс, – снова шикнул Малыш.
– Бе-бе-бе, – сказал Щепкин, которому начало надоедать, что Малыш только о Филиппе и думает.
А Филипп тем временем снова сел за стол, наморщил лоб и бросил карандаш. Ему надо было написать, «почему мне нравится жить в Норвегии». Филипп мог бы сказать по этому поводу много чего, но не знал, с чего начать, и его раздражала мысль, что сочинение должно быть готово к утру.
Наконец брат выбрал, с чего начать. Но едва он написал первые слова, как в комнату вошла мама.
– Малыш, спеть тебе песенку на ночь? – спросила она.
– Ой, что ты! – охнул Малыш. – Филипп сочиняет, это страшно трудно.
– Видишь ли, я думаю, Филиппу стоило потревожиться о сочинении раньше, – сказала мама. – У него было полно времени, а он оставил сочинение на последний день.
– Я как раз расписался, – раздражённо буркнул Филипп, – так что поздно меня пилить.
– Ну понятно, – сказала мама. – Ночник Малыша я погашу, во всяком случае. Спокойной ночи!
Но, как только она ушла, Малыш снова включил у себя свет, потому что это подло – лежать тут и спать, когда старший брат бьётся с сочинением. Он достал свой альбом и карандаши и тоже взялся за работу. Он повторял всё за Филиппом: подкидывал карандаш и ловил его. Что удобно, непойманные карандаши падали к нему же в кровать.
– Сегодня нам покоя не видать? – мрачно спросил Щепкин в изножье кровати.
– Ты спи, спи, – ответил ему Малыш, – мне ещё поработать надо.
Он уложил Щепкина поудобнее и прикрыл его одеялом, так что снаружи осталась одна голова. «Эх, жалко, я писать не умею, – подумал Малыш, – а то бы я сказал Филиппу: “Пойди пока поешь”, а сам бы тем временем написал это сочинение. Филипп приходит – а всё уже готово, можно спать ложиться». Думая об этом, Малыш совершенно погрузился в мечты, а потом вдруг оказалось, что он спит, положив голову на альбом.
Заметив это, Филипп переложил его по-человечески, головой на подушку, подоткнул одеяло, погасил свет и вернулся за стол писать дальше.
В тишине и покое ему писалось легко, но, когда он наконец переписал сочинение с черновика в тетрадку, уже наступила ночь. Он завёл будильник, чтобы проснуться вовремя, но утром конечно же звонка не услышал.
В отличие от Малыша, который проснулся в ту же секунду, как и Щепкин, с одной мыслью: ну как, написал Филипп своё сочинение? Малыш подкрался к столу. В тетрадке много страниц было исписано, но всё это выглядело как-то скучно – чернильные слова и никаких картинок, ничего интересного.
«Одни хорошо пишут, – сказал папа Кнопки, – а другие хорошо рисуют». Малыш как раз отлично рисует. Он что хочешь может нарисовать. Пожалуй, ему надо помочь Филиппу. Он нарисует отличные картинки сбоку от чёрных букв, и вся школа будет говорить, что у Филиппа прекрасное сочинение. Малыш сел за стол и вдруг почувствовал себя почти Филиппом. Он взялся за карандаши и нарисовал дом, гору и лыжника, а потом белку, тролля. А потом ещё много всего, уже даже ему не очень понятного. Но он внимательно следил,
– Вставай, пора!
Филипп хрюкнул и повернулся на другой бок.
– Нет, Филипп, надо вставать. А в другой раз надо раньше ложиться, – сказал Малыш так, как всегда говорила мама.
Он ещё потряс его, потом зажёг неприятный верхний свет. А потом взял Щепкина и свою одежду и пошёл вниз, на кухню, там хорошо, тепло, и там мама, а она всегда поможет со шнурками, кнопками и прочими закавыками. Он сначала посмотрит, как она делает им всем бутерброды, а потом накроет на стол, потому что накрывать на стол – его работа.
– Я поднимусь и всё-таки разбужу Филиппа, – сказала мама, – а то там подозрительно тихо.
Но только она это сказала, как наверху стало громко. Там поднялся чудовищный тарарам, как будто грянул гром, сотряс дом и он заходил ходуном.
– Господи, что это? – испугалась мама. – Лучше взгляну.
Малыш продолжал раскладывать три вилки и три ножа. Он поставил перед каждым стакан, а маме ещё чашку, она ведь будет пить кофе, хотя и молоко тоже. На лестнице загремели голоса, Филипп говорил гораздо громче мамы, и голоса спускались на первый этаж.
– Пожалуй, я спрячусь, – сказал Щепкин. – Не люблю, когда поднимают такой крик на лестнице.
– И я не люблю, – сказал Малыш. – Уходим под стол.
– Малыш! – позвал Филипп.
– Малыш! – окликнула мама.
– Щепкин вас очень боится, поэтому мы спрятались под стол, – подал голос Малыш. – Но я могу вылезти. Щепкин, посиди тут, а я потом за тобой вернусь.
Малыш на четвереньках выбрался из своего укрытия, но, когда стал вставать, ударился головой о край стола, это больно вообще-то.
– Подуй, – попросил он маму.
– Я подую. А ты будь добр, ответь Филиппу. Он должен спросить тебя.
– Это ты изрисовал моё сочинение?
– Я просто нарисовал. Скажи, сочинение теперь стало гораздо красивее?
Тут он посмотрел на лицо Филиппа и мгновенно юркнул снова под стол.
Но Филипп вытащил его, поднял перед собой и посмотрел ему прямо в глаза.
– Ты соображаешь? Я писал всю ночь, а ты всё испортил! Я не могу сдать его в таком виде, и мне поставят неуд, раз я не сдам сочинение вовремя.
– О чём ты думал, Малыш? – спросила мама. – Когда ты поселился в одной комнате с Филиппом, мы с папой запретили тебе прикасаться к его школьным вещам.
Малыш смотрел то на одного, то на другого. Мама была в ужасе и отчаянии, Филипп в бешенстве. Малыш мог бы объяснить, что хотел помочь, но горло заложило, к тому же он видел, что Филиппу его помощь ни капли не понравилась. Филипп был страшно зол и обижен, и всё. Таким злющим Малыш его никогда не видел. И теперь он наверняка Малыша разлюбил. Малыш снова залез под стол, но никто не обращал на него внимания. Над его головой мама разговаривала с Филиппом.